Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов
На этот раз она не стала ничего ему пересылать, а просто протянула свой смартфон:
Когда тебе переваливает за сорок, жизнь непостижимым образом меняется. И вот вы едете с ним на отдых в какую-нибудь страну, или просто на берег моря в своей стране, снимаете номер в отеле, и ты уже представляешь, насколько романтичными будут ваши вечера вдвоём, на тёплом прибрежном ветру… Насколько вкусным будет вино и как сладки поцелуи… Как мил он будет утром, когда восходящее солнце будет падать на простынь, и как приятно будет нежиться в постели под его утренними лучами. И ничего не будет вас отвлекать от этой неги, созерцания, погружения друг в друга… И вы будете болтать о чём-то очень важном, вспоминать прошлое и хохотать над старыми шутками…
Реальность бьёт тебя прямо по морде. Бьёт наотмашь пониманием того, что разговаривать вам стало не о чем. Совсем не о чем. И по-настоящему важных тем не осталось… Так, бытовуха и междометия, и старые шутки отчего-то не вызывают даже улыбки, лишь тихое внутреннее раздражение и горечь. Горечь чего-то потерянного и теперь недоступного. И вы сначала устаёте от перелёта и падаете спать в восемь вечера, а утром вам нужно куда-то торопиться, и ветер у моря слишком сильный, и вина совсем не хочется, а вечером он засыпает у телевизора под любимый сериал.
А еще гаже тебе от того, что ваши прикосновения теперь не бьют током возбуждения, они вообще перестали раздражать рецепторы. Это словно детская игрушка с севшей батарейкой, светодиоды в глазах ещё тлеют угольками, а руки и ноги уже не двигаются. Но! Самое ужасное в этом всём, что ты не знаешь, чего делать. Ты растеряна и зла, замкнута и раздражительна, но пути выхода не видишь. Совсем. И вы даже не можете об этом поговорить, ведь разговор должен с чего-то начаться, а как его, этот разговор, начать? Ведь ты не можешь сказать:
– Слушай, меня раздражает, что я тебя совсем не возбуждаю как женщина! Ну как это ты равнодушно смотришь на меня голую? Ты уж давай, соберись!
Как вообще на эту тему можно начать разговор? Разговор о тонкой, хрупкой материи, о искре между людьми? Ведь она либо есть, либо нет, и если её нет, то ты сама тоже в этом виновата. А эта простая мысль тебя ещё больше раздражает. И ты думаешь, что если что-то делаешь неправильно, то и разговор должен начинать он! А он не начинает, и либо его всё это устраивает, либо… А что либо? Другого варианта и нет. Ведь если его всё устраивает, то это совсем плохо, и тогда это неразрешимый, эпический и метафизический тупик.
Шатов положил смартфон на стол. Теперь настала его очередь смотреть в окно. Повисла долгая, тягучая и тяжёлая пауза. Наконец он неуверенно пробормотал:
– Ну-у… Я не думал… Что, разве всё так плохо?
– Не думал? Так подумай, Марк! Знаешь, я всё хотела написать тебе, потому как думала, что разговаривать на эту тему без нервов и непечатных слов у меня вряд ли выйдет. Но раз уж у нас начался этот разговор, и ты даже никуда не торопишься сейчас, то я попробую. – Вика сложила руки в замок и посмотрела ему прямо в глаза. – Ты не заметил, Марк, что мы стали далеки друг от друга, как Арктика с Антарктикой? Возможно, тебе нравятся наши теперешние отношения, отношения как после 50 лет брака, но на меня они производят тягостное впечатление. Я смеялась над фильмами, где показывали супругов, ночующих в разных комнатах и постелях, но постепенно мы дошли до того, что это становится реальностью. И знаешь, весь парадокс состоит в том, что мне не в чем тебя даже упрекнуть. Ну согласись, глупо обижаться на человека, который просто тебя разлюбил? Или не любил.
– Вик…
– Не перебивай меня сейчас, пожалуйста, мне очень тяжело говорить. Вот представь, к примеру, тебе не нравится рисовый суп. Ну ты же можешь об этом сказать, и я не буду его варить и проблем никаких, ведь так? – Марк кивнул. – А какова цена выпрошенных ласк? Ощущение, что всё это из-за жалости. А так ещё хуже. Я много думала над тем, почему так произошло. И вот, представь, мне на ум пришла аллегория. Я устала грести, Марк! Мы с тобой сидим в лодке, я гребу, а ты наслаждаешься пейзажами, и вот… я устала. Я устала быть инициатором, устала от того, что мне тебя ещё хочется, а тебе меня уже нет. Наверное, я сама виновата, но я всё же не понимаю, почему так сложилось. И от этого мне ещё хуже.
Голос Вики дрогнул, но она подавила слёзы. Марк не решался ничего сказать, он просто слушал её монолог.
– Шатов, огонь в костре нужно поддерживать обоим, ведь пламя не вечно. Любовь – дама очень ветреная. Она не терпит, когда вы сидите на берегу моря под звёздами и не целуетесь. Она презрительно смеётся, когда в холодильнике остывает бутылка вина, а вы смотрите разные сериалы на телефонах в трёхстах метрах от набережной… И ещё… Это даже унизительно… Унизительно, когда выходишь из душа, ложишься без одежды в постель и ждёшь, не прикрываясь, тебя… А ты приходишь, мельком взглянув, как на мебель, ложишься рядом и со святой простотой произносишь свое «спокойной ночи». Знаешь, Марк, после такого бывает бессонница…
Шатов молчал. Разумеется, он чувствовал, что сломалось что-то важное. А может, не сломалось? Может, просто за нагромождением пролетающих дней, каждодневными заботами, стрессами, работой и второстепенной по сути рутиной они просто потеряли что-то? Так бывает, когда ты тащишь в свой гараж всякий хлам, старую мебель, оставшуюся от переезда, какие-то ненужные запчасти, сломанную бытовую технику, обрывки проводов и коробку от микроволновки, старые шины и сломанные удочки, пустые канистры и связки лыж. Проходит время, и ты понимаешь, что гараж больше не выполняет своей основной функции – в него невозможно поставить машину.
Шатов опустился рядом с Викой на сиденье.
– Иди ко мне! – он обнял её обеими руками, прижал голову к своей груди. – Мы всё вернём, я тебе обещаю!
Они долго сидели обнявшись, и Марк чувствовал, что рубашка на его груди стала мокрой. Вика беззвучно плакала, слёзы текли по её лицу, а он целовал её волосы на макушке.
– А знаешь что? – он вдруг оживился. – Я тебе обещаю, что
