Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин

— А с чего ты взял, что тебя именно из-за этого не отпустили в поселок? — спросил Гриша.

— Так мне об этом Пузин лично сообщил, перед тем как я на допрос зашел. Так и сказал: «Ты уже в поселок не уехал, а будешь дальше жаловаться, то так до звонка и просидишь!»

— Ну и что же ты следаку сказал? — заинтригованный развитием событий, поинтересовался Григорий.

— По Гришкину и Чернозубову все понятно. Их уже задержали в Москве и колют на признательные. Теперь главное для Пузина и остальных ментов, чтобы их уши не вылезали, поэтому и показания надо давать, обличающие только зэков. Что, мол, администрация тут ни ухом ни рылом: все без их ведома происходило.

— Это тебе тоже Пузин велел так говорить?

— Естественно! Он пообещал, что мои поллимона, заплаченные за поселок, он зачтет при следующем суде на УДО или как восьмидесятую, если я все правильно скажу.

— А Володя Иванников с Мишей Лернером? Тоже такую же версию произошедшего будут гнать?

— Конечно! Им тоже домой хочется пораньше пойти, а не из ШИЗО, как Пудальцов со Жмуриным, не вылезать. Кстати, ты в курсе, что эти двое через прокуратуру отменили себе последнее ШИЗО? Ну, это когда их вместе застукали на промке после проверки за разговорами о политике. А Бойко за это влудили неполное служебное соответствие — как ответственному за колонию в тот момент.

— Значит, есть все-таки справедливость на белом свете? — мечтательно спросил сам себя Гриша.

— При чем тут справедливость? — гневно ответил Переверзев. — Просто Бойко совсем уже охамел со своим предпринимательским талантом на всем зарабатывать. Он с водителей фур, которые металл на промку привозят и забирают готовую продукцию, стал брать дань за въезд и выезд. Они, естественно, пожаловались, вот ему и прилетело! Не могут же его наказать за воровство? Вот и придумали красивую историю про торжество справедливости и законности.

— Кстати, про справедливость… Видел, к нам вчера ломового перевели из четвертого отряда? — перевел тему разговора на любимое Переверзевым обсуждение сплетен Григорий.

— Конечно! — обрадовался Сергей и приступил к рассказу. — Он проигрался в карты на тридцатку, затем свистнул в другом отряде мобильник прямо с зарядки и отдал в качестве уплаты долга. Это все вскрылось, его нахлобучили, и менты, чтобы спасти его, перевели к нам. Соболев его на тряпку поставил по требованию блатных.

— А я-то думаю, чего они сегодня приходили к нам в отряд и смотрели, как он полы драит…

— Они теперь постоянно приходить будут и присматривать за ним, чтобы он, не дай Бог, не отдыхал ни секунды. А почему ты про справедливость-то вспомнил относительно него?

— Да он вместе со мной одним этапом ехал в июле прошлого года. Так жал на черную педаль, так за блатную романтику агитировал, так стремился на черную сторону, что аж через ШИЗО после распределения туда попал. А теперь в красном отряде на тряпке трудится и с козлами чаек распивает. Мне кажется, справедливость восторжествовала.

— Кстати, завтра случайно не двадцать второе марта? — задумчиво спросил Сережа.

— А что?

— Завтра Кабан по звонку освобождается. Теперь овощи из столовой брать не сможем, да и дополнительное питание накрылось. Прощайте, вкусные супы и жареная картошка! — с грустью констатировал Переверзев.

Романов, он же Кабан, был семейником Тополева и Переверзева и, как давно сидящий в колонии и знающий все входы и выходы, постоянно снабжал их спертыми из столовой свеклой и капустой, картошкой и морковкой, репчатым луком и яйцами. Он мог легко договориться о нескольких пайках дополнительного питания и шикарно готовил на самодельной плитке, поэтому с его освобождением многие блага для Гриши с Сережей становились недоступными.

Жмулюкин и Писарьков были двумя пенсионерами в восьмом отряде. Первому приходила пенсия тринадцать тысяч рублей, и из нее в бухгалтерии колонии вычитали пятьдесят процентов за еду, одежду, электричество, отопление и воду, а остальное попадало на его лицевой счет, с которого он покупал в ларьке сигареты и продукты. Писарькову помог оформить пенсию Гриша — прямо из ИК-3, и ему сразу пришли за три месяца двадцать пять тысяч. Константиныч тут же прибежал к Тополеву с просьбой пойти с ним в бухгалтерию, чтобы тот, как умел, красиво поругался с ними, если они вдруг захотят снять с него половину. Когда они завалились к главному бухгалтеру колонии в кабинет, Гриша прямо с порога объяснил юридическим языком, что они не лохи и не позволят обирать их на двенадцать с половиной тысяч рублей.

Главбух внимательно выслушала, поманила Гришу к себе пальчиком и тихо спросила:

— Тысячу рублей мне на карту Сбербанка, и я с вас сниму всего три тысячи семьсот пятьдесят рублей за эти три месяца. Устраивает?

— А последующие приходы пенсионные как будут вычитаться? — так же тихо спросил Григорий.

— По тысяче двести пятьдесят с каждой пенсии и двести пятьдесят мне на карту. Согласны?

— Да! — не задумываясь, хором ответили Писарьков и Тополев.

Гриша продолжал писать ходатайства в суд всей красной стороне. Он делал это с удовольствием и от души. Времени у него было навалом, весь день смотреть телевизор быстро надоедало, поэтому он с радостью принимал заказы от мужиков и даже от обиженных. Ему было интересно читать их приговоры и каждый раз погружаться в тему преступления и наказания. Благодаря ему по УДО ушли пять человек, а в поселок уехали трое. Продолжал он также и вести свой дневник, в котором появились очередные записи.

«Девять месяцев на зоне — и ни одного поощрения. Сперва пытался честно заработать — облом, потом заработать плюс купить — тот же результат, затем купить — кинули так же. Наверное, надо просто ничего не делать для этого, и трупы врагов проплывут мимо».

«Новые расценки в ИК-3:

Дополнительное питание — 1 блок сигарет.

10 яиц — пачка «Парламента».

Стирка в бане постельного белья — 1–2 пачки.

Симка — 1000 руб.

Фонарик (кнопочный телефон) — 7000 руб.

Смартфон — от 13 000 руб.

Зарядка — от 3000 руб.

Вольнячка (тренировочный костюм) — от 1000 руб.

1 литр сгущенки из столовой — 500 руб.

Цены растут. Инфляция…»

***

В конце марта на плац колонии заехал белый грузовичок — мобильный кабинет флюорографии. Каждый год всем отбывающим наказание полагалось проходить эту процедуру для выявления туберкулеза. Матрешку подрядили найти желающего заполнять журнал регистрации, и он предложил эту работу Тополеву. Гриша с удовольствием согласился. Внутри кузова были небольшой стол и кресло, где он сидел и записывал каждого, кто приходил на флюшку.

Медсестра, обслуживавшая рентгеновский аппарат, была приятной