Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин
Как рассказывали моршанские, еще в СИЗО им предложили написать заявления в ЛИУ, и они сдуру согласились, а теперь многие жалеют. Соседом Григория по шконке справа был Василий. Его привезли со строгой зоны ИК-4 в Кулеватово, где он отбывал наказание по наркоманской статье. До этого, в конце нулевых, он сидел на трешке — также по двести двадцать восьмой. За полгода до своего освобождения он попался на распространении героина на четверке. К нему на длительное свидание приехала жена и привезла внутри себя довольно большой скрутыш наркотического средства. Оперативная часть колонии грамотно отработала ситуацию, и обоих задержали с поличным. Девушке присудили пять лет общего режима, а Васе — еще девять особого вдобавок к неотбытому сроку по предыдущему приговору. Естественно, его пришлось быстро вывозить на семерку из-за готовившихся репрессий со стороны блаткомитета зоны. Теперь за преступление, помимо перережима и нового срока, ему полагалось год отсидеть в СУСе и в случае хорошего поведения выйти в лагерь.
— СУС, конечно, тут грустненький, — сетовал Василий в разговоре с Гришей. — Не то, что на четверке или трешке. Там общая жилка для всех, телевизор в ПВРке, связь, дорога[72] с черным бараком, холодильник с жратвой. Сколько хочешь валяйся на шконке — никто словом не попрекнет. И самое главное — общение с остальными и прогулки в дворике хоть весь день.
— А тут как? — полюбопытствовал Тополев.
— Тут полная задница! Во-первых, камера на двоих — при том, что я там буду один, пока такого же дурака не привезут откуда-нибудь. Во-вторых, от подъема до отбоя лежать на шконке запрещено. В лучшем случае на маленьком стульчике в полжопы сидеть можно. Как только глазок в двери открывается, надо сразу подскакивать. В-третьих, кроме радиоточки под потолком в вентиляции никаких развлечений нет. И, в-четвертых, гулять только два часа в день — и то в крошечной камере на улице.
— И так весь год? — с ужасом предположил Гриша.
— Прикинь? А еще если закемаришь и не подскочишь с табуретки, или на пол присядешь, или еще чего-нибудь натворишь, что ментам не понравится, то могут выписать взыскание — и тогда еще год плюсом сидеть.
— Я бы так не смог, точно! — сделал вывод Григорий.
— Ну, а мне придется, иначе кирдык. Годик я еще продержусь, я уже настроился, а больше — вряд ли.
— Сколько, получается, ты уже сидишь-то в общей сложности?
— Три года на общем, — начал загибать пальцы Василий. — Семь лет на строгом. И вот сейчас еще девятку дали. Итого девятнадцать лет получится.
— А оно того стоило? — качая головой в шоке от услышанной цифры, спросил Гриша.
— Ты имеешь в виду историю с гашишем на свиданке? Так это от жадности! Разница в стоимости грамма черного на воле и на зоне — в пять-шесть раз, поэтому я и решил заработать себе на освобождение миллиончик, чтобы хоть какое-то время прожить безбедно и беззаботно.
— Но, как обычно, что-то пошло не так… — резюмировал Тополев.
— Да, это точно. Меня барыга зоновский сдал. Я ему сказал, что скоро товар придет и я через него часть реализую, а он решил не плодить конкуренции и не снижать цену. Опера нас уже ждали, когда я со свиданки выходил. Жену мою на выходе захомутали, а у меня черняжки[73] в воровском кармане[74] нашли при шмоне.
— Послушай, а если тут такой грустный СУС, как ты говоришь, почему бы тебе на восьмерку не уехать и там в более легких условиях тот же год не отсидеть?
— Я бы с удовольствием, только там меня уже ждут блатные с пиками[75]. Я же по их понятиям барыга, да к тому же не курсованный[76], так что либо в расход, либо на бабло огромное, а у меня его нет. Поэтому мне на волю одна дорога — только отсюда.
— Что значит «не курсованный барыга»? — полюбопытствовал Григорий.
— Любой, кто торгует на зоне, неважно чем — наркотой или газировкой, по понятиям барыга. Чтобы заниматься торговлей, надо поставить в курс смотрящего и получить разрешение от положенца или вора. Если такого разрешения нет, то ты не курсованный, а значит, тебя надо наказать, чтобы другим неповадно было.
— А что же ты не курсанул? Опять пожадничал?
— Да, они двадцать процентов на общак забирают, а еще десять — под крышу, и еще куча всяких поборов. Почти половину отдать надо с прибыли! — возмущенно ответил Вася. — А я-то хотел всего разик торгануть по-крупному — и все, а иначе пришлось бы минимум два раза герыч затягивать[77] на зону, а у меня больше длительных свиданок не предвиделось.
— Зато теперь у тебя точно в ближайшие пять лет свиданок не будет, пока жену не освободят, — заключил Григорий и похлопал Василия по плечу. — Жадность порождает бедность! А в твоем случае — еще и срок конский в придачу.
— Согласен, — грустно ответил Вася и опустил голову.
Кормежка в ЛИУ-7 сильно обрадовала. После тройки, где на первое и второе была капуста, причем было абсолютно неразличимо, где суп, а где гарнир, тут подавали котлеты — рыбные и мясные — и сосиски, в разнообразных супах плавали куски мяса, на завтрак полагались творог и яйца, а на ужин предлагали свежее молоко из ближайшего колхоза — прямо из-под коровы. На гарнир — разные каши, вплоть до гречневой, и картофельное пюре. Ну, а про местные компоты и кисели можно было слагать легенды. Колония эта была лечебной, и питание было соответствующим. А самое главное, заместитель начальника колонии — армянин по национальности — оказался очень приличным человеком, не позволявшим воровать ни себе, ни подчиненным. Поэтому у зэков на столе было все то, что привозили с базы и поставляли подрядчики, а также благодарные фермеры в качестве бартера за оказанные услуги по ремонту их техники.
Промышленная зона тут была вдвое меньше, чем в ИК-3. Здесь тоже был швейный цех, примерно тех же размеров, что и на трешке, большое производство пластиковых окон с современным западным оборудованием, теплицы с овощами и большой ангар со слесарными мастерскими по ремонту автотехники, выполняющими заказы разной сложности
