Запах смерти - Эндрю Тэйлор

В моей голове всплыло некое воспоминание. На обратном пути из Маунт-Джорджа, когда Джек Винтур рассказывал мне о шкатулке с диковинками, он повторил слова Фруда, которые тот произнес, продемонстрировав зятю сундучок с образцами руды.

Вот так он и сказал. А еще он объяснил, как правильно задать вопрос.

– По словам мистера Фруда, вашему мужу следовало попросить помощи у саламандры. Это вам о чем-нибудь говорит?

– У саламандры? – расхохоталась Арабелла. – Ну это, по крайней мере, забавно. В горах Катскилл было полно этих мерзких ящериц. Я их терпеть не могу!

– Может, он имел в виду нечто такое, что было в Маунт-Джордже? Например, картину с саламандрой? Или экспонат из его лаборатории?

Она на секунду задумалась:

– Мне пока ничего не приходит на память, сэр.

Я поднес бумагу к свече проверить, нет ли там проколов или выдавленных углублений, содержавших скрытое послание, но ничего не нашел. Только строчки текста и наверху водяной знак: перевернутая геральдическая лилия.

– Осторожнее, бумага сейчас сгорит, – предупредила меня Арабелла, и я поспешно отодвинул свечу, так как Арабелла была права: верхняя часть страницы потемнела от огня. – Надеюсь, вы не пустите прахом мое состояние.

Я не ответил. И снова поднес бумагу к пламени свечи, на сей раз на более безопасное расстояние. Мои глаза меня не подвели. В верхней части страницы я увидел декоративную полоску из типографских цветов в виде узора из листвы в форме арабески. Чуть выше этой полоски из цветов, справа от водяного знака, появилось хитросплетение тонких, слегка размазанных коричневых линий. Я мог поклясться, что раньше их не было.

И тут я вспомнил словоохотливого мистера Ингема, бывшего секретаря мистера Таунли, сосланного на Лонг-Айленд, чтобы освободить место для мистера Ноака. Я вспомнил болтовню мистера Ингема о старческом слабоумии отца миссис Таунли, пытавшегося спрятать свои счета от посторонних глаз.

Я снова поднес страницу поближе к пламени свечи.

– Сэр! – окликнула меня Арабелла. – Говорю вам, вы подожжете бумагу!

– Нет, мэм. – Я смотрел, как хитросплетение коричневых линий распространяется в сторону правых полей, и увидел, как под ним появляется нечто еще, едва заметное на фоне типографской арабески. – Похоже, я разгадал загадку вашего отца. В конце концов, оказалось не так уж и сложно.

– Тогда не томите, говорите скорее, – попросила Арабелла.

– Согласно поверьям, саламандра рождается из огня. Так? Древние действительно в это верили. Кажется, Плиний, а до него Аристотель. Мистер Фруд иносказательно велел нам нагреть бумагу.

Я перевернул страницу чистой стороной. Коричневое хитросплетение превратилось в шесть строчек. Слова сливались воедино и были написаны угловатым убористым почерком. Я смог разобрать только несколько слов кое-где: к, входу, засохшие.

– Никак не разобрать, – наконец сдался я.

– Дайте мне, – попросила Арабелла. – Почерк моего отца такой же непробиваемый, как и его сердце.

Я протянул ей вырванный из книги лист. Она, нахмурившись, всмотрелась в него, а затем прочла вслух:

От пивоварни на ССВ ¾ мили до второго ручья. Вверх по ручью около 300 шагов.

Два сухих дерева в форме креста.

Бухта. Вход в пещеру спрятан между скалами.

В ту ночь, когда мы наслаждались сплетеньем наших членов в теплых недрах пухового матраса, я затронул вопрос, уже несколько дней мучавший меня, подобно укусу насекомого. Сперва это было едва ощутимое раздражение, которое со временем становилось все сильнее, как будто крошечная ранка была инфицирована событиями последних нескольких месяцев.

– Арабелла? – Когда мы были одни, я называл ее именно так; Винтуры звали ее Белла.

Она заворочалась в моих объятиях.

– Меня немного смущает Мириам. – (Арабелла что-то неразборчиво пробормотала.) – По-моему, она за мной шпионит.

– Вам это кажется.

– На днях кто-то рылся в моих вещах.

– Что? – Теперь голос Арабеллы звучал гораздо отчетливее. – С чего вы взяли?

– Мои бумаги в беспорядке. Ничего страшного. Я, естественно, запер все самое ценное. Но, полагаю, это дело ее рук.

– Слуги вечно шпионят, – заявила Арабелла, будто изрекая прописную истину, известную даже несмышленому ребенку. – Ничего удивительного. Именно для этого Господь и создал замки и ключи.

– Скажите, у нее когда-нибудь был ребенок?

Арабелла рывком села на кровати, откинув одеяла и впустив в нашу теплую постель поток холодного воздуха.

– Почему вы спрашиваете?

– Прошлой зимой я как-то вечером встретил ее на Бродвее. Она вела за руку чернокожего ребенка. Девочку. Но когда я упомянул об этом позднее, она отрицала, что вообще ходила на Бродвей, тем более с ребенком. Девочка была совсем маленькой. Годика три или четыре, не больше.

Арабелла снова легла и накрыла нас одеялом.

– Рабы постоянно плодятся. Но ребенок навряд ли был ее. Должно быть, подруги. Не сомневаюсь, Мириам ушла из дома без разрешения, а потому, естественно, все отрицала. Иногда, любовь моя, вы бываете таким простофилей.

Она впервые сказала «любовь моя».

– Я случайно проходил мимо негритянского кладбища, и там была могила ребенка, – упорствовал я. – Девочку звали Хенриетта Мария Барвиль. Насколько мне известно, фамилию Барвиль взяла себе Мириам. В церковной книге записей ближайшей родственницей ребенка указана Мириам Барвиль. Безусловно, это ведь одно и то же лицо?

– Возможно, Мириам и была ближайшей родственницей девочки. – Арабелла содрогнулась, и дрожь эта пробежала по ее телу, точно рябь на воде под дуновением легкого ветерка, и повернулась ко мне. – Все рабы связаны друг с другом кровными узами. Братья спят с сестрами, а матери – с сыновьями. Не стоит ожидать от них цивилизованного поведения. По правде говоря, у них нет ни морали, ни сдерживающих центров.

– Как не похоже на нас, моя дорогая, – сказал я и нежно провел рукой по ее грудям.

Глава 75

Мы жили в раю для дураков. И все-таки это был рай.

Во вторник, 18 января в таверне Хикса состоялись большие торжества. Армия выделила более четырехсот гиней на гуляния, что породило разные кривотолки в городе, ибо многие полагали, что эти деньги было бы разумнее потратить на топливо и еду для бедняков, которые страдали больше других. Каждый день поступали сообщения о людях, умерших от холода во сне.

Однако армия оказалась выше подобных соображений. А кроме того, мероприятие было чисто патриотическим, требовавшим одобрения и поддержки каждого лояльного гражданина, так как оно устраивалось по случаю дня рождения королевы.

Положение обязывало меня присутствовать в качестве представителя Американского департамента. Винтуры при всем желании не могли пойти, поскольку должны были соблюдать траур по миссис Винтур и капитану Винтуру.

Праздник был невероятно пышным и помпезным. Баронесса фон Ридезель, супруга гессенского генерала, недавно прибывшего в Нью-Йорк после нахождения в плену, представляла ее величество, что чрезвычайно раздражило местных дам, считавших, что они гораздо