Вианн - Джоанн Харрис

– Чего прикопался? Работа у меня такая. Следить здесь за порядком. Так что на выход, не то полицию позову.

Без Стефана я бы, может, попыталась очаровать и задобрить дежурного. Но было уже поздно. Стефан начал злиться, стряхнул руку мужчины с усиками. Помпонетт спряталась в корзинку и наблюдала оттуда желтыми лунами глаз.

Дежурный смотрел на нас с холодной ненавистью; его цвета переливались, как бензиновая пленка на воде. Я видела презрение в его глазах, нервическую враждебность в его позе.

– Работа у меня такая, – повторил он. – Хотя откуда вам знать, что такое работа.

– Идем, – сказала я и взяла Стефана под руку. – Идем. Без толку спорить.

Я вывела его из терминала под исчерканное дождем небо, в переулок за Café Pamplemousse. На мокрых камнях плясали тусклые оранжевые отблески огня. Я завернула за угол и обнаружила двух женщин – одна в инвалидной коляске, другая с рюкзаком, – которые устроились под одеялами. Костер горел в жестянке, стреляя искрами в хмурое небо. Я узнала женщин из очереди в фургон с чечевицей, и улыбнулась им. Ноль реакции.

– Дело не в тебе, – сказал Стефан. – Они ни с кем не разговаривают. Пойдем, покажу одно место. У реки. Там есть из чего соорудить укрытие. Там даже электричество есть. Один парень с речной лодки сумел зацепить провод за фонарь.

Я покачала головой.

– Но почему?

– Я не пропаду. Стефан, я серьезно. Ты не обязан оставаться со мной.

Он пожал плечами.

– Мне что одна дыра, что другая. Давай только спрячемся от дождя. Помпонетт не любит дождь.

Рядом с мусорными баками нашелся навес и куча картонных коробок. Стефан выпустил Помпонетт из корзинки и принялся собирать сухой картон и газеты для подстилки. Женщины из очереди за чечевицей с подозрением посмотрели на меня.

– Ничего, если мы устроимся рядом? – спросила я.

– Как будто мы можем помешать.

В жестянке была только бумага, которая пылает жарко, но быстро прогорает. Я добавила несколько кусков фанеры из ближайших баков. Заглянув в мусор еще раз, я уловила аромат рассыпавшейся шоколадной приправы. Он раскрылся во влажном сумраке переулка, как ночная фиалка. Я уже замечала, что этот запах долго держится, как духи, как воспоминание. Он вызывает на откровенность.

– Как тебя сюда занесло? Ты не похожа на одну из нас.

Голос женщины подсвечен солнечным юго-восточным акцентом. Это та, что в инвалидном кресле; коротко стриженная с узким лицом, лет сорока пяти. Ее подруга немного старше; седые волосы до подбородка, черная вязаная шапка. Обе выглядят как люди, которые слишком долго живут на улице. Дело не только в грязной одежде или гнилых зубах. Их взгляды говорят: со мной так давно обращаются как с отребьем, что я поверила в их правоту.

Мама однажды рассказала мне об английской светской львице, которая два года прожила без крыши над головой. Питалась канапе на приемах, которые посещала каждый вечер. Женщина в вечернем платье на улицах Лондона редко привлекает внимание; эта девушка прекрасно знала свой мир и умела воспользоваться случаем. Ребенком мне казалось, что ее история похожа на сказку. Сейчас я подозреваю, что светская львица в основном спала на диванах и в кроватях людей, с которыми познакомилась на этих роскошных приемах. У нее была запасная одежда. Была косметика и украшения. У нее были привилегии ее класса и расы, ее связи. Не иметь дома и жить на улице – далеко не одно и то же. В городских улицах нет ничего привлекательного. Они пахнут тоской и отчаянием. За двадцать лет мы с матерью спали на улице всего несколько раз, в парках и на железнодорожных станциях, и никогда не дольше пары ночей; подобная жизнь не успевала наложить отпечаток на наши лица.

Я пожала плечами.

– Я сейчас в пути.

Я достала из дорожной сумки бутылку воды, которую мне дали в больнице.

– Будете?

Женщина в вязаной шапке с подозрением посмотрела меня.

– Она запечатана? Можно взглянуть?

Я протянула ей нетронутую бутылку. Она осмотрела ее и удовлетворенно кивнула.

– Некоторые люди оставляют бутылки с отравленной водой, – сказала она. – Как приманку для крыс.

Она порылась у себя в рюкзаке и достала жестянку.

– Ладно. Хорошо. У меня есть кофе.

– Звучит прекрасно.

8

15 октября 1993 года

Слабый и горький кофе был сварен в оловянном котелке, который знавал лучшие времена, и разлит по бумажным стаканчикам из мусорных баков. Я добавила в него сахар из пакетиков, которые взяла в Café Pamplemousse, и последнюю щепотку шоколатля Ги.

– Что это? – с подозрением спросила седая женщина в вязаной шапке. Она сказала, что ее зовут Роксана, а ее подругу в инвалидном кресле – Пупуль. Вряд ли это настоящие имена; но в именах заключается власть, их не называют первому встречному.

– Смесь приправ. Я кладу ее в…

– Я не буду это пить.

Роксана отодвигает свой стаканчик, как будто я призналась, что подсыпала яд.

Стефан пожимает плечами и отпивает из своего.

– Нормально. Даже вкусно. Немного похоже на…

Фейерверк. Четвертое июля. Запах дыма; вкус слез; прах матери на ветру. Тепло руки незнакомца; его вкус, похожий на персики.

Она берет стаканчик.

– Ладно. Давай сюда. Лишь бы горячее.

Она пьет и передает стаканчик Пупуль.

– Хмм. Дай подумать. Что-то такое…

Какое? Сладкое? Пробуждающее воспоминания? Что для нее значит этот запах? Ее цвета пляшут на камнях, как отблески костра. В пламени мотыльком вспыхивает воспоминание о детстве, о грусти, о дыхании спящей матери за стеной. У Роксаны было несчастливое детство. Возможно, ей приходилось заботиться о матери. А теперь она заботится о Пупуль. Какие отношения их связывают? Они близки настолько, что говорят на языке отрывистых взглядов и отдельных слов. Пупуль нежная; женственная, похожая на птичку, с мелкими чертами лица. Ее пластичность и хрупкость Роксаны прекрасно дополняют друг друга. Обе пьют кофе с опасливым видом людей, которые не привыкли получать удовольствие.

– Мокко, – наконец произносит Роксана. – Вот на что это похоже.

Жаль, я не могу приготовить им какао, как в La Bonne Mère: горячее молоко, сладкая ваниль, душистый перец, мускатный орех и кардамон. Но это лучшее, что я могу предложить им прямо сейчас. Я посылаю Роксане крохотную вспышку утешительного света. Ее улыбка почти безмятежна. Я бы хотела сделать для них больше, но и этого пока может быть достаточно. Я осознаю, что, возможно, наполняю мир добром. Не потому ли мне стало теплее? И в то же время я чувствую укол тревоги.