Взгляд хищника - Оксана Олеговна Заугольная
– Посмотрите. – Следователь развернул к ней дело, но там не было ничего, кроме фотографий.
Полина вздрагивает и не хочет смотреть, но бежевое пальто само привлекает взгляд. Голова повёрнута влево. Интересно, мысли Олеси были такими же или другими? На шее синие следы. Лицо серое, только помада и водостойкая тушь даже под дождём сохранились на лице и выглядят инородно, словно нарисованы уже после смерти.
Пальто распахнуто, а светлые пуговицы Полина замечает неподалёку. На рассыпавшихся уродливых посеревших от дождя прядях неровно лежит берет. Порванные колготки, задранная юбка – Полина всё-таки отворачивается, не в силах смотреть на то, какой могла быть она. Но тотчас поворачивается обратно и хватает фото.
Она видит, как жадно следит за её эмоциями следователь, но Полине нет никакого дела до этого. Она старается не смотреть ниже пояса Олеси, её интересует совсем другое.
– Берет, – наконец выдыхает она. – Не тот берет.
– Что? – переспрашивает следователь. Чего, интересно, он ждал? Полина не представляет. Но точно не то, что она говорит. Ей удаётся его поразить.
– Олеся приходила ко мне в этот день, помните? – поясняет Полина. – Она как раз решила носить свои береты по цвету на разные дни недели. Должен быть черный. А тут жёлтый.
«Как мой». – Это Полина не говорит следователю и не говорит Владу. Только Льву Натановичу. Она и сама не понимает порой, по какому принципу дозирует информацию, словно по наитию. Но она уверена, что это важно.
– Посмотрите, у неё дома ещё должно оставаться шесть беретов, и жёлтый будет среди них, – поясняет она. Почему-то ей кажется это очень важным. Судя по лицу следователя, он совсем не чувствует такую же уверенность. Полине стыдно, ведь следователю не хватает того, что знает Полина. В жёлтом берете Олеся куда больше походит на Полину, чем в чёрном. И кому-то это было на руку.
Полина выходит к Владу и буквально падает в его объятья. Она выжата как лимон, а ей ещё придётся пересказывать всё мужу.
– Вы так и продолжаете рассказывать мужу всё? – поинтересовался Лев Натанович, не получив от неё ничего вразумительного на вопрос о самочувствии, только сухое «как обычно».
Полина бросила на него короткий взгляд.
– Не всё, – наконец ответила она. – Знаете, Лев Натанович, мне неожиданно показалось, что вы совершенно правы. И мне стоит искать корень всех проблем глубже. Не здесь и не сейчас.
Лев Натанович кивнул, хотя выглядел немного удивлённым.
– Вы решили не пытаться самостоятельно расследовать смерть подруги? – уточнил он. – Были ли у неё враги, или это случайность.
Полина пожала плечами.
– Я не специалист, – просто ответила она. – И не вижу полной картины. И, простите, я редактирую пусть художественные книги, но вполне определённой направленности. Расследование своими руками ни для кого не заканчивается хорошо.
– Тут вы правы, без сомнения, – немедленно согласился Лев Натанович. – Но как же ваш прогресс?
Полина грустно ухмыльнулась. Прогресс. Она перестала ходить даже в магазины. Единственным местом, которое она продолжала посещать, была больница и собственно Лев Натанович.
Она едва сумела заставить пойти себя на похороны Олеси. Влад не оставлял её там ни на минуту. Она сумела не разрыдаться навзрыд, но после того, как крышки гроба коснулись первые комки смёрзшейся земли, силы окончательно оставили её. И на поминки она не осталась, разумеется.
– Вы продолжаете считать, что это ваш преследователь, хотя никого не было видно рядом с вашим домом, никто не звонил и не писал вам все эти два месяца, – уточнил Лев Натанович.
Полина снова почувствовала дурноту. Она прижала надушенный апельсиновым эфирным маслом платок к носу и принялась медленно вдыхать. Тошнота отступила.
– Вас тошнило и на прошлом сеансе, – заметил Лев Натанович, снимая очки, чтобы протереть их.
– Сама знаю! – огрызнулась Полина. От апатии до агрессии за полсекунды – такой она раньше тоже не была. – Разве я произвожу впечатление идиотки?
– Нет, но… – Лев Натанович надел очки, чтобы снова снять и приняться ещё раз протирать их. – Вы не проверяетесь, верно?
– Лев Натанович, давайте оставим в покое моё физическое состояние, – взмолилась Полина. – Давайте поговорим о преследователе. Да, я продолжаю считать, что это тот же Зверь. Он не подаёт признаков жизни, верно. Следователь считает, что это гастролёр, и он был проездом в Вейске. Даже были найдены несколько подозреваемых, бравших билеты в тот день на электричку или автобус прочь из Вейска.
– Полагаю, после этого следователь передал дело в центр, – спокойным голосом произнёс Лев Натанович. – И отсутствие каких-то улик, намёков и прочего позволяет думать, что следователь прав.
– Я по-прежнему чувствую этот взгляд, – прервала его Полина. – Я боюсь подходить к двери или брать телефон.
«Я сейчас куда меньше боюсь стать следующей, – хотела добавить Полина. – Я боюсь, что пострадает кто-то близкий мне. Влад. Родители. Ещё какая-нибудь подруга, если таковая появится снова».
Но ничего этого она не произнесла.
– Я боюсь оказаться права в том, что этот Зверь просто играет со мной, – наконец сказала Полина и потёрла лицо. Ее снова тошнило, но не так сильно. Лев Натанович прав, что указывает ей на это. Но что она может сделать, когда она не готова даже думать об этом? – Что тогда?
– Вас больше не вызывали к следователю, – уточнил Лев Натанович.
Полина кивнула, сдерживая тошноту. Самый тонкий момент её сложной конструкции правды и лжи. Если бы она и впрямь призналась следователю во всём, он бы ни за что не оставил её так просто. Это знали они все: Полина, Влад, Лев Натанович. Но она не сказала.
– Моя память продолжает устраивать фокусы, – сменила она тему. – Я не могу понять, реально ли то, что я помню, или мне просто кажется, что я помню.
Лев Натанович кивнул.
– Это нормально для травмированного сознания, – повторил он то, что говорил и раньше. – А у вас несколько раз такие сильные потрясения. Попробуйте записывать. Вести дневник. Или в телефоне, или в компьютере.
Он замолчал, по-видимому, вспомнив, что она не пользуется телефоном. А Полина подумала, что не решится на такое. Не потому, что скрывала от мужа эти мысли, а потому, что не хотела, чтобы он видел её умозаключения написанными. И хоть кто-то видел.
Те самые личные границы, о которых так долго пёкся Лев Натанович, наконец нагнали её. Она теперь не хотела выдавать ничего
