Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Андре прямо-таки влюбился в открытки Эрнста, вместе с Арагоном оплатил выпуск каталога, написал к нему страстное предисловие и собственноручно развесил больше двух десятков работ. В 1955 году в интервью Radio France, он вспоминал: «Впечатляющая мощь первых коллажей Макса Эрнста стала для нас настоящим откровением».
Вернисаж к вящему удовольствию публики превратился в хеппенинг. Мэтры уровня писателя Андре Жида и художника Кес ван Донгена наблюдали, как в подвале Арагон изображает кенгуру, а на первом этаже Супо играет сам с собой в прятки. С наступлением темноты выключили свет. Тцара встал на стул у двери и громко произнес, что в одном из бокалов с «бесплатным» лимонадом, которым все охотно угощались, есть яд. Это возымело нужный эффект: кто-то растерялся, кто-то разозлился, а потрясенные газетчики еще несколько недель писали об этой выходке. И, хотя ни одной картины продать не удалось, выставка имела огромный успех.
Из-за провокационного поведения и невнятных политических пристрастий Макса не выпускали из Германии. В Париже художника еще никто не знал, и его французские друзья решили отправиться в австрийский Тироль, где в маленьком городке Тарренц немецкие власти разрешили Эрнсту провести отпуск. Тцара приехал в начале августа. Молодожены Бретон и Симона Кан, дочь богатого банкира из Эльзаса, появились пятнадцатого сентября, и в тот же день из Страсбурга примчался Арп.
А вот Элюары не спешили. Двадцать первого мая они загорали на Лазурном Берегу, куда отправились якобы лечить затяжную простуду Гала, а на самом деле – чтобы ходить по казино, отдыхать и писать стихи. Поэтому они пропустили и саму выставку Эрнста в Париже, и шумиху с церемонией ее открытия. И Гала, и Поля интриговало искусство Эрнста, интриговали его стихи и поэтичные названия открыток: например, свой графический роман он назвал «Неделя доброты». Элюары ожидали подходящего момента, когда с художником можно будет познакомиться без лишних людей. Поль отговаривался неподходящей погодой. «Ты знаешь, – писал он Тцара, который зазывал их в Тироль, расхваливая прекрасную компанию и величественные горные пейзажи, – что сюда мы поехали в основном из-за жены, – ей сильно нездоровится. Тепло ли там осенью?»
Когда в конце сентября Элюары добрались до Тарренца, Арагон уже вернулся в Париж, Арп с комфортом устроился в Страсбурге, а Эрнст уехал обратно в Кельн. Андре Бретон с Симоной собирались в Вену, где надеялись познакомиться с кумиром римского папы – Зигмундом Фрейдом. В Австрии Поль и Гала наслаждались уединением. Почти две недели они бродили по залитым солнцем горам, а вечерами, стоя на резном балкончике снятого ими дома в баварском стиле, любовались звездным небом. Только когда Бретон вернулся во Францию, они решили, что теперь им ничто не помешает познакомиться с Максом. Ранним вечером четвертого ноября отдохнувшие, загорелые парижане постучали в дверь квартиры Эрнста на улице Кайзера Вильгельма, 14, в Кельне. Их встретили сам художник, его маленький сын Ульрих, которого иногда называли Джимми, но чаще Минимакс, и пухленькая, радушная Луиза, жена Макса.
Жилось Эрнстам тяжело. «Совсем не милый», по выражению Луизы, гражданский брак отрезал их от родных семей. Единственными источниками доходов были скромное жалование Луизы, помощницы научного сотрудника в кельнском художественном музее Вальрафа-Рихарца, да редкие, скупые денежные переводы от ее отца, который овдовел вскоре после того, как она стала жить с Максом. Луиза росла в окружении слуг и не имела ни малейшего понятия ни о ведении дома, ни о готовке. Она безумно любила Макса, а он требовал безоговорочной преданности, ожидал, что башмаки его будут начищены до блеска, мастерская чисто выметена, любимая еда подогрета и подана по первому требованию. Но в то же время Луиза побаивалась Эрнста. В своих воспоминаниях, «Рассказе первой жены» (The First Wife's Tale, Midmarch Arts Press, 2004), она отмечала, как война изменила того, за кого она выходила замуж, как он стал «угрюмым, погруженным внутрь себя, а в красивых голубых глазах поселился холод». Хуже того, у Макса было много почитателей, но никто не покупал его работы, на которые он тратил почти все свое время, хотя не разрешал Луизе ни смотреть, как он пишет, ни даже задавать вопросы о том, что еще не окончено. После свадьбы Луиза порвала отношения с теми своими знакомыми, которые не нравились Максу. Она читала только то, что любил он, и даже забросила игру на скрипке. «Предполагалось, что я должна жить только ради него и его интересов и совершенно забыть о себе», – писала она.
Эрнсты постоянно куда-нибудь ходили, всегда вместе, а значит, почти никогда не оставались наедине и в определенном смысле уже «разошлись», как выразилась Луиза. Появление долгожданного сына только усилило напряжение. Обязанности, связанные с рождением и воспитанием младенца, оказались Максу не по силам; маленький Джимми, чувствуя разлад между родителями, очень боялся отца.
Жил в страхе и Макс. Из-за левых политических убеждений и статуса опасного агитатора он находился под постоянным надзором полиции. Не считая отказа в визе, без которой Эрнст не мог выехать из Германии, он работал в постоянном страхе, что в любой момент дорогие его сердцу работы власти сочтут подрывными, изымут и без лишних разговоров уничтожат. Поэтому он был искренне рад обнять великодушного поэта-дадаиста, который, хоть и был пятью годами моложе Макса, по-королевски жил в Париже, роскошной столице искусства и свободы, куда так рвался Эрнст.
Обе пары не расставались почти неделю, с четвертого по десятое ноября. Дни они проводили в парках развлечений и в цирке, вечера пролетали в окрестных дансингах. «Танцуем везде, – писал Тцара восхищенный Элюар. – Тащим за собой ленты серпантина и отгоняем собак». Они могли ночи напролет болтать, спорить, обсуждать, сплетничать, и бывало, что, устав от бесконечных увеселений, Гала сворачивалась рядом с Полем на софе и засыпала.
Когда Макс привел их в свою мастерскую и показал новые работы, Гала и Поль, прежде знакомые только с его коллажами, были сражены наповал. Трудно было поверить, что Эрнст никогда не учился рисовать. Гала сделала радостное открытие, что без труда понимает его замысловатый визуальный язык. Поль немедленно купил только что законченную картину с изображением огромного, темно-серого, слоноподобного существа. Похожее на танк, сладострастное животное с длинной, изогнутой, как шланг, шеей, маленькой бычьей головой, большими глазами навыкате
