День купания медведя. С большой любовью из маленькой деревни о задушевных посиделках, котах-заговорщиках и месте, где не кончается лето - Валерия Николаева
Если вы думаете, что это прекрасно, значит у вас никогда не было яблоневого сада. Дело в том, что яблоки имеют гадкое свойство осыпаться, как только созревают, а когда у вас перед домом осыпаются десять взрослых яблонь (причем целых полгода, так как вы по глупости посадили сразу все сорта – от ранних до поздних), вы перестаете видеть землю. Упавшие же яблоки очень быстро начинают портиться, и тогда от нашего дома на всю улицу начинает пахнуть брагой, портя нашу и без того заляпанную репутацию. Сначала мы собираем яблоки руками, потом снеговой лопатой, а потом психуем и обещаем спилить все к чертовой бабушке – и так раз в два года.
У меня не очень хорошо с математикой, но, я думаю, не сильно совру, если скажу, что на стол попадает процентов пятнадцать, остальное нещадно выбрасывается. Из этих пятнадцати процентов мама делает сок, пастилу, пюре, шарлотки, компоты, варенье, а также маринует и сушит. Не говоря уже об активном коллективном поедании яблок в сыром виде. А папа делает свой знаменитый кальвадос – крепкий алкогольный напиток с чарующим яблочным ароматом.
Мне в издательстве сказали, что я не могу в книге разместить рецепт, потому что, видите ли, в договоре четко прописано – никакой рекламы алкогольной и другой вредной продукции (тут автор закатывает глаза и цокает). Поэтому вам придется поверить мне на слово – все, кого папа когда-нибудь угощал своим фирменным напитком, поют им двоим – мастеру и его творению – дифирамбы.
День был прекрасен. Темнело уже рано, но зима еще не показывала носа, осень держалась тихая, сухая и навевала романтическую высокопарную тоску. Хотелось писать стихи, носить длинные перчатки и плести интриги на балах. Вместо этого приходилось собирать и резать яблоки, с пугающим постоянством сваливающиеся на наши бедные головы в прямом и переносном смысле. Были очередные объединяющие семью выходные, и вечером планировались скромные семейные посиделки с долгими разговорами – такие, когда народ постепенно отсекается и уходит спать, но посиделки не заканчиваются, пока за столом еще остается хоть кто-то живой. На посиделки пригласили деда Степана с бабой Таней, мою тетю Соню и нас, поскольку мы приехали на выходные погостить и деться родителям было некуда.
Незадолго от описываемых в этой главе событий папа перенес операцию.
Он долгое время мучился с болью где-то вверху живота, лечился у разных врачей, опять мучился… Попробовал все известные человечеству лекарства для всех органов, имеющих ареал обитания «верх живота». Пока однажды не попал к доктору, который предложил просто вырезать папе… то ли желчный, то ли поджелудочную, я забыла. В общем, что-то внутри папы.
– А разве это мне не нужно? – озадаченно поинтересовался Иван Сергеевич.
– А вы этим что-то делаете? Подумайте сами. Пользы никакой, зато болит, – крыл козырями врач.
– Разве оно не выполняет никаких функций в организме? – не унимался папа.
– Достоверно нам с вами это неизвестно. Из того, что я знаю, оно лишнее.
– Тогда давайте вырежем, – согласился с такой логикой папа и подписал документы на операцию.
Мужская логика всегда находит лишние детали – и в машине при ремонте, и в мебели во время сборки, и в человеке в период лечения.
Операция прошла успешно – все лишние детали из организма были удалены и потому лишены возможности болеть. Папа заживал и выздоравливал и по ходу дела утверждал, что боль после пережитого хирургического вторжения уже прошла, а значит, ему все можно.
– Потому что делали методом лапароскопии, – объяснял он нам во время обеда преимущества современной медицины. – Но зато четыре дырки оставили.
– Четыре дырки? Тебя что, вилкой оперировали? – ляпнула я вслух.
Мама хихикнула, а папа в ответ мне молча постучал костяшками пальцев по голове.
В общем и целом, у папы было достаточно поводов, чтобы отпраздновать, – и выходной, и выход на поправку, и какой-то очередной праздник, открытку к которому с утра прислал дед Степан.
Дед Степан же, в свою очередь, недавно избавился от камней, непосильным трудом нажитых в каком-то из своих внутренних органах, и тоже готов был с радостью отметить этот момент. Подстегнутый витавшим в воздухе праздником, он желал выпить безобидную рюмочку для поднятия настроения еще с утра. Баба Таня как будто чувствовала мысли супруга и ласково пресекала:
– Только попробуй! Прибью на месте!
По субботам в деревне принято топить бани. Улицы в эти дни наполняются ароматом горящих дров, а люди ходят красные от длительного парения и чистые до скрипа, перекидываются фразой «с легким паром!» и выносят из магазинов запасы холодного пива. Деревенская баня – не просто гигиеническая процедура, это обряд, это церемония, это инициация! Парную топят до трехзначных чисел на градуснике, и, если ты вернулся из этой раскаленной духовки раньше, чем через час, тебя сочувственно спросят, успел ли ты хотя бы согреться. Возвращаться из бани, по правилам хорошего тона, принятого в нашей семье, надо покрывшись красными пятнами, с полопавшимися в глазах капиллярами, аритмией и прочно вбитыми в кожу листьями веника. В семье бабы Тани и деда Степана правила высвобождения из банного плена были более щадящими ввиду отсутствия отдельной парной, поэтому, когда нам хотелось немного снизить нагрузку на сердечно-сосудистую систему, мылись у них.
Та посиделочная суббота тоже не стала исключением. Сначала в баню сходили мы, всегда жившие в деревне на два дома, потом баба Таня, а после отправился дед и вернулся оттуда в одном носке. Зашел в кухню, где баба Таня пила после бани чай, и встал в дверях, демонстрируя незавершенность своего образа.
– С легким паром! – приветствовала мужа баба Таня, уже высохшая и готовившаяся отправиться в гости. – А ты чего это в одном носке?
– А нет второго, Танечка! Я все обыскал. Может, ты мне один дала только? – дед беспомощно развел руками.
– Ну как я тебе могла один носок дать, чай они парами в шкафу лежат, чего удумал! – возмутилась супруга. Ей, в принципе, было не привыкать, с дедом всегда происходило что-то подобное. Иногда она даже радовалась, что никто в семье не унаследовал эту его особенность. – Пойдем, Степушка, поищем, небось в бане лежит и ждет тебя. Ты же всю жизнь как электровеник! Пронесся волчком и не заметил.
После бани всегда очень хочется пить, поэтому мы сидели за столом, пили чай и не без интереса наблюдали за происходящим. Баба Таня надела длинную куртку, нашмыгнула утепленные фиолетовые калоши и взяла фонарик. Дед отправился за ней хвостиком.
– Да я говорю тебе, нет его там! – выкрикивал он из-за спины жены, пока бодро топтался следом в таких же калошах, только черных. На улице уже стемнело, и одна дедова нога, та, что без носка, отсвечивала в темноте светлым пятном. Второй из-за темной одежды не было видно совсем, и казалось, что дед скачет только на одной, как пират.
Вдвоем они зашли в тесную деревенскую баньку. Первым делом баба Таня проверила в предбаннике под скамейками и в углах. Носка не было. Тогда она заглянула под половичок (мало ли, сам не заметил, как затоптал туда), поискала в поленнице (годы тренировок браком с дедом напрочь выкурили из нее способность удивляться) и в помывочной. Но недостающего носка не было нигде. Чудеса, да и только!
– А может, ты его по дороге выронил? – покосилась она на мужа.
– Да вроде нет… – задумался дед.
Баня стояла в дальнем углу огорода, и кривая тропинка до нее от крыльца составляла метров двадцать. Баба Таня включила фонарик и отправилась на поиски. Небо, как назло, было безлунным и темным, все вокруг черно, хоть
