День купания медведя. С большой любовью из маленькой деревни о задушевных посиделках, котах-заговорщиках и месте, где не кончается лето - Валерия Николаева

Такой зарубкой на моей памяти, например, видимо уже навсегда, останется баба Груша, которая жила в деревенской школе. Мне тогда было совсем мало лет, и я мало что помню, но ее я запомнила. Да-да, я не ошиблась, баба Груша жила в школе, прямо во время уроков и прямо во время перемен. И даже во время каникул!

Вообще-то, ее звали Агриппина, но для всех она была Грушей – щупленькая шустрая старушка в очках с толстой оправой на белой бельевой резинке прямо поверх цветочного платка. Она попала к нам в деревню после войны, уж не знаю как, но осталась. Устроилась работать в школу, топила ее дровами. Потом, когда появилось газовое отопление, она просто сторожила и носила ключи. Затем стала совсем старенькой и вышла на пенсию, но не захотела бросать школу. Тогда ей выделили маленькую комнатку на первом этаже с отдельным входом.

Моя бабушка жила рядом со школой, и баба Груша иногда ходила к ним в гости. У бабушки, как и полагается, была «стенка», а в «стенке», как и полагается, был хрусталь. Задняя панель у описываемого мебельного гарнитура была зеркальной – отражающей и приумножающей хрустальные советские сокровища. Баба Груша подходила к «стенке», смотрела через толстенные очки и говорила:

– А хрусталя-то, хрусталя! Хорошо живете!

* * *

Память человеческая – чудная штука. Мы помним имя актера из не самого удачного фильма, помним то, как опозорились во втором классе (непременно нужно найти того мальчика в сети и написать ему, что я нормальная), помним какие-то ржавые железяки в форме буквы Е из детства. Но не можем откопать среди всего этого мусора действительно важные вещи: историю прадеда, который добровольцем ушел на войну; лицо прабабушки, которая вынимала из сундука две конфетки и, улыбаясь своими морщинками, вручала маленьким нам после обеда; фамилию лучшего друга детства.

Я, к примеру, пытаюсь удержать своего дедушку Л. на земле путем отчаянного цепляния за отдельные разрозненные кусочки памяти. Это как пытаться собирать пазлы, где большая часть деталей утеряна. Я воскрешаю его снова и снова – коричневые волнистые волосы, практически не тронутые сединой вплоть до семидесяти четырех лет, теплые широкие потемневшие ладони, спокойный, но уверенный голос, запах крепких сигарет, рубашка, объятия… Разве можно сказать, что он мертв, если вот он – в моей голове? Ходит, улыбается, смеется. Говорит, что это моя жизнь и только мне решать, как ее жить. Дед мудрый.

– Дед, – окликаю я его на прощание, после того как зашла его навестить. – Ты знаешь, что я тебя люблю?

Он смотрит на меня с едва заметной улыбкой:

– Знаю.

– Откуда? – мне пятнадцать, и я, вообще-то, не говорю родным такие вещи.

– Оно же видно. – Дед приобнимает меня за плечо, и мне становится тепло внутри.

Или моя бабушка З. – шустрая и бойкая миниатюрная старушка. Настолько миниатюрная, что я доросла до ее роста и размера ноги лет в десять. Она всегда пила чай с сахаром. Кружка у нее была небольшая, бабушка наливала черную заварку, разбавляла ее кипятком, а сверху доливала холодной кипяченой воды и в довершение клала в чай столовую ложку сахара, а потом пила, не размешивая:

– Потому что я не люблю, когда слишком сладко, – объясняла она.

Бабушка жила в маленьком деревянном домике с резными наличниками на крошечных окнах. Свой домик она называла «изба», и он имел всего одну теплую комнату. Там стояла большая печка, маленький продавленный диванчик, над которым весело бархатное покрывало с оленями и бахромой по краям, стол со стульями и шифоньер (да-да, не шкаф, а именно шифоньер), отгораживающий кухонный уголок с умывальником. Спинки стульев были обиты видавшей виды коричневой кожей – эти стулья бабушка еще в молодости привезли из Киргизии, и с тех пор они путешествовали с ней. Телевизор стоял в углу, заботливо укрытый салфеткой, был черно-белый и показывал только один канал и только в хорошую погоду. Поэтому, когда темнело, сначала мы смотрели «Поле чудес», кричали в него свои версии ответов на вопросы, а потом забирались спать на теплую печку, и вместо сказок бабушка рассказывала мне ИСТОРИИ. И это было так волшебно, что я до сих пор покрываюсь приятными мурашками при этих воспоминаниях.

Мне кажется, люди живы, пока живы те, кто о них вспоминает.

* * *

Родители собирались на поминки, которые, как тут часто бывает, проходили в школьной столовой. Школьные повара давно привыкли готовить не только для детей, но и для стариков. Жирные горячие щи, сладкая кутья (рисовая каша с изюмом – традиционное блюдо на наших поминках), разные закуски и соленья, плюшки с сахаром и обязательные черный хлеб с водкой. Мама надела черное платье, папа – темно-синюю рубашку. По привычке, на автомате брызнулись духами. Поняли, что последнее было лишним.

Народу пришло много. Разные поколения, объединенные знакомством с человеком, которого вдруг не стало.

Баян Иваныч был человеком высоким, крупным и округлым по всей своей площади. Весь объем своего туловища он занимал равномерно и, можно сказать, профессионально. И даже его голова была особенно шаровидной формы, которую подчеркивало отсутствие волос. По бокам седые волосы еще оставались, как на наполовину сдутом одуванчике, а сверху голова была такой гладкой, что даже блестела на свету. На крупном покатом носу высились очки в роговой оправе с толстенными линзами. Я смутно помню этот образ из своих дошкольных лет.

Вообще-то, его звали Виктор Васильевич, и он учил сельских детей музыке, работая всю жизнь в садике и школе. Баян, на котором он играл, смотрелся на фоне его внушительной фигуры маленькой гармошкой. Несмотря на свой пугающе большой размер, человеком он был до краев наполненным добротой и любовью к детям. Он вырастил несколько поколений ребят, разучил с ними сотни песен от «Бабушка рядышком с дедушкой» до «Мы – красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ», а те из чувства благодарности дали ему ласковое прозвище Баян Иваныч, которое приклеилось накрепко до самой старости.

Люди вспоминали хорошее, рассказывали случаи из жизни, в которых фигурировал уходящий в этот день. В памяти деревенских до сих пор была жива давняя история о том, как сосед позвал Баяна Иваныча заколоть поросенка. У самого соседа не поднималась рука зарезать живое существо, вскормленное с самого поросячьего детства. Тем не менее жизнь в деревне такая – животинку растят на мясо и рано или поздно, когда она начинает есть больше, чем хозяева, приходит ее час. В общем, сосед попросил сделать эту работу Баяна Иваныча.

Тот зашел в сарай и, кивнув в сторону порося, простодушно спросил:

– Этого, что ль? Да я его кулаком прибью, чо ножами-то мучать.

И в доказательство с одного удара в лоб отправил несчастного порося в последний и абсолютный нокаут. Тот и испугаться не успел.

Автор приносит свои извинения дорогому городскому читателю, который предпочитает думать, что свинок и коровок в деревнях держат исключительно ради ласки, как городских породистых кошек. Автор фанатично любит животных, но из песни, как говорится, слов не выкинешь. Описанное – неотъемлемая часть сельской жизни, не делающая человека плохим или жестоким, и если вам хочется излиться зоозащитническим гневом, то с готовностью предлагаю вам для этих целей себя, потому как изливаться гневом на Баяна Иваныча я не позволю.

Когда мама выходила замуж за папу, они жили в городе Горьком (потом он стал моим Нижним Новгородом), в студенческом общежитии, а после окончания Политехнического университета планировали уехать в одну небольшую республику работать на заводе (что, кстати, и сделали, и там же родили меня). Тем не менее свадьбу решили играть в деревне – на родине папы. Баян Иваныч, разумеется, присутствовал в числе почетных гостей, так как был:

1) коллегой и другом папиных родителей;

2) учителем папы;

3) баянистом, что на деревенских свадьбах ценилось выше первых двух пунктов.

Он тогда уже пребывал в солидном возрасте и воспринимал брачующихся не иначе как своих