День купания медведя. С большой любовью из маленькой деревни о задушевных посиделках, котах-заговорщиках и месте, где не кончается лето - Валерия Николаева
– Говорю же тебе, не было носка! – крякнул дед одновременно победно и разочарованно. Победно – потому что он практически впервые в жизни оказался прав. Разочарованно – потому что ему уже очень хотелось надеть наконец второй носок. Раздетая щиколотка начинала подмерзать на осенней прохладе.
– Ну ладно, пошли дома поглядим, может, у шкафа где выпал, – позвала его баба Таня.
Они зашли в комнату, разделись и осмотрели все возможные места потери бойца – боец явно пропал без вести.
– Вот ведь чудеса! – выдохнула хозяйка дома. – И почему с тобой всегда что-то такое происходит? Только твой носок мог потеряться!
– А я что?! – возмущался дед необоснованным обвинениям. – Я виноват, что ли, что второго носка нет? Может, ты мне изначально один только дала. Может, второй еще до меня потерялся! У меня вообще уже нога замерзла…
Они вместе перевели взгляд на одинокую в своей наготе конечность деда. Дед наклонился и почесал пятку, как будто успокаивая ее.
– Я знаю, что надо делать! – вдруг вскочил дед. – Надо посреди комнаты встать и громко проговорить три раза: «Барабашка, барабашка, поиграй да отдай!»
– Ну-ну, иди вставай, – спокойно ответила баба Таня и села на диван смотреть. От экшена, захватившего наше внимание, мы забыли про чай и просто наблюдали.
Дед в одном носке вышел на середину гостиной и заговорщицким тоном стал уговаривать барабашку вернуть ему второй носок. Баба Таня терпеливо подождала, пока он выполнит весь ритуал и разочарованно вернется на диван, так и не выпросив носок обратно.
– Ну ладно, ладно, всякое бывает, – успокаивала баба Таня супруга и примирительно улыбалась. – Пойдем, новые носки тебе выдам.
Они поднялись на второй этаж, зашли в спальню и подошли к шкафу.
– Снимай свой носок. На, вот эти надевай. – Баба Таня протянула мужу черный клубочек.
Дед Степан присел на краешек кровати и задрал одетую ногу. Стянул носок… и тут произошло то, чего не ожидал никто из присутствующих. Ни мы, заинтригованные пропажей носка, ни баба Таня, привыкшая к деду, ни сам хозяин носков. На ноге под первым носком, к всеобщему удивлению, обнаружился второй. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга – дед на носок, носок на деда. Потом молчание прервал оглушительный переливистый хохот бабы Тани. Она смеялась так, что казалось, вот-вот начнется землетрясение. Она тряслась всем телом, сгибалась пополам и хлопала себя ладонями по ногам, в глазах блестели слезы, щеки раскраснелись, но остановиться она не могла.
– Я… – и снова хохот. – Ой не могу… – не получалась сказать и пары слов, как ее снова накрывал раскат смеха.
Спустя минут десять, когда сил смеяться у нее уже не осталось, баба Таня присела рядом с дедом и выдохнула:
– Я же говорила, Степан. Такое может случиться только с тобой!
– Да черт его знает, как так вышло, – почесал затылок дед. – Танечка, ей-богу, не было носка!
– Верни вторую пару, барабашка, – обратилась баба Таня к супругу, положила новые носки обратно в шкаф и, смеясь, пошла на первый этаж допивать чай. – Одевайся, барабашка, нас уже ждут!.. – крикнула она с лестницы и снова расхохоталась.
Вечерние посиделки выдались отличными. В камине трещали дрова, на столе все было заставлено домашней едой, коты, как, впрочем, и люди, вдоволь наелись шашлыком и купатами, играла музыка, мы разговаривали о разном и шутили. И конечно, папа угощал присутствующих за столом мужчин своим знаменитым кальвадосом.
Сначала они смаковали каждую рюмку. Поворачивали ее в руках на просвет, нюхали и восторженно мычали, пробовали с разной закуской и говорили что-то о раскрытии аромата и послевкусии. Затем пили просто, без должного уважения. Потом и вовсе проливали мимо, закусывали всем подряд. Никто не ожидал того, что случилось дальше.
– Бувала ульнесь седе паро… – вдруг проникновенно пожаловался дед. Тут автор заранее просит прощения, если немного напутал. Автор не может похвастать познаниями в эрзянском языке и записывает буквально по памяти. А памятью автора тоже особо не похвастаешь.
– Что ты говоришь? – переспросил папа.
– Мон мерлян, бувала эрямось ульнесь седе паро! – терпеливо, но чуть громче повторил свою фразу собеседник.
Если вы тоже не поняли, что произошло, я поясню. Когда дед Степан уже достаточно надегустировался, он внезапно перешел на мордовский язык. Сам он этого поворота не заметил ввиду того, что для него мордовский – такой же родной, как и русский. Он, вероятно, и думает на эрзянском. Поэтому он продолжил разговаривать с нашим папой как ни в чем не бывало.
– Я не понимаю, что ты говоришь. Говори по-русски, Степан, – попытался спокойно объяснить свое затруднительное положение папа.
– Тон раксят что ли ланксон?! – дед начал терять терпение, тон его стал немного обиженным и высказательно-предъявительным.
– Вообще ничего не понял, – констатировал итог разговора Иван Сергеевич.
В результате дед так рассердился на папу, что разругался с ним в пух и перья, наговорил в сердцах и ушел, громко хлопнув дверью. А папа не обиделся, потому что ругался дед тоже по-мордовски и папа не понял ни слова. А дед на следующий день отоспался и даже не вспомнил, что они вообще ссорились.
Мужская дружба крепкая, ее не сломать какими-то сгоряча брошенными фразами. Особенно если один не понял, а второй не вспомнил.
Глава 19
Про людей и память о них
Хочу в семидесятые (пусть дети извинят),
Где «черти волосатые» гитарами звенят,
Где жизнь чего-то стоила, текло тепло с полей…
Хоть загоняли в стойло, но были мы смелей.
Нам суток было мало, но было столько сил!
Там с килограмм металла я на штанах носил…
Вы джинсы мои видели? За двести пятьдесят!
Ох, отвернись, родители… Да разве углядят!
И не было метаний – чем завершится цикл…
Ну а предел мечтаний – конечно, мотоцикл!
Футбол с утра до вечера. Ой, зря не береди…
И жизнь казалась вечною, все было впереди!
Мы знали, все устроится: лишь выйдем за порог,
Как множество откроется прекраснейших дорог!
Где ж дружба наша нежная? А там, где шейк и твист…
Эх, юность безмятежная, ты – чистый, белый лист!..
Это стихотворение написал местный житель – Николаев М. Л. – талантливый художник и поэт. Мне захотелось сделать его эпиграфом к последней главе (с разрешения автора, разумеется), потому что оно такое же, как эта самая глава, – напоминает о том, что время не стоит на месте, нет ничего вечного, но одновременно с тем ушедшее оставляет после себя теплые воспоминания. А воспоминания – это основа, из которой мы состоим. Те воспоминания, которые мы храним, определяют нас. И хотя порой нам грустно, что все проходит, мне кажется, никто на самом деле не хотел бы всегда оставаться в одном возрасте. Это все равно что сидеть всю жизнь на диване вместо того, чтобы путешествовать.
Собственно, это то, что я хотела сказать на протяжении всей книги: берегите воспоминания, но не забывайте жить и копить новые.
* * *
Что остается от людей после смерти? Разве можно исчезнуть полностью, как будто тебя никогда и не было? Ведь не каждому суждено войти в историю, и далеко не каждый вообще преследует такую цель, что на самом деле зачастую говорит о них лучше, чем о тех, кто в истории все же остался.
Бывает, что человек, долгое время присутствовавший в твоей жизни, уходит из нее, не оставив почти никаких следов. А бывает наоборот – ты не был с человеком близок, а он крепко осел
