Воспоминания, или Что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни, 1861—1920 - Осоргин Михаил Михайлович

Еще до суда стало известным, что среди арестованных некто Виноградский, бывший паж и преображенец, потом предводитель дворянства и управляющий канцелярией тобольского губернатора Станкевича, выдал всю организацию и не только что знал, но и для пущей важности [и] добавил; кроме того, подсаженный тюремным начальством в камеры заключенных, выведывал от них то, во что не был посвящен, и сообщал тюремному следователю Агранову. Все обвинение было построено на сознании и доносе Виноградского, разоблачениях, сделанных по малодушию Котляревским, и на болтовне некоторых профессоров, как-то Муравьева и других. Следователь, чувствуя шаткость обвинения, всякими способами добивался хотя бы частичного сознания каждого обвиняемого, прибегая для сего к самым непорядочным способам. Так, Сережа потом рассказывал, что Агранов ему сказал, что его мать и сестра содержатся в одиночках до тех пор, пока он не выдаст своих сообщников; и когда Сережа отказался от такой подлости, он ему предъявил смертный приговор и дал на размышление 48 часов, так что Сережа двое суток ожидал ежеминутного расстрела, имея в кармане написанные им прощальные письма к матери и сестре. Когда и это не подействовало, Агранов предъявил ему показание Леонтьева и спросил, подтверждает ли таковое Сережа; последний, признав почерк Леонтьева, подтвердил показание, но оказалось, что это была ловкая подделка почерка Леонтьева; а Леонтьеву сделали то же самое, подсунув ему поддельное показание Сережи, и таким образом они оба невольно во многом проболтались и дали обвинению оружие против себя. Не будь всего этого, дело должно было бы быть прекращено, ибо ни свидетелей, ни вещественных документов, уличающих обвиняемых, не было.

Еще с 21 июня на совещании адвокатов стало известным, что главным обвиняемым, то есть Сереже, Леонтьеву, Щепкину и Мельгунову грозит расстрел, и все кругом заметались. Суд откладывался и, наконец, открылся в понедельник 3-го августа, только не в назначенное время, а с опозданием чуть ли не на шесть часов благодаря тому, что зала была занята другим составом трибунала, разбиравшим дело о вынутии драгоценностей из сейфа Стаховича. Мы, желая заручиться хорошими местами, воспользовались одним из перерывов, чтобы занять несколько ближайших рядов, и пришлось нам выслушать приговор по делу Стаховича, приговорены были четверо к расстрелу. Председатель трибунала по объявлении приговора еще усугубил его впечатление, обратившись со злобным словом к смертникам, указывая им, что пусть все знают и страшатся неумолимого правосудия и возмездия рабочей революционной власти. Это было тем более жестоко, что тут же в публике жена и дети одного из приговоренных бились в истерике. Никогда я не забуду впечатления от того, впервые услышанного воочию, смертного приговора. Мука же была к тому же для меня совершенно напрасная, ибо всю залу очистили от публики, лишились мы наших облюбованных мест и только спустя некоторое время вновь впустили, тщательно проверяя наши билеты. Приговор по делу Стаховича тем более был для нас тяжелым ударом, что перед этим один из адвокатов просил сообщить семье, что ночью состоялся декрет об отмене вообще смертной казни, почему мы все было воспрянули духом и тут же получили подтверждение в противном. Одно обстоятельство было утешительным: трибунал допустил трех новых поверенных, на которых возлагались большие надежды, а именно Тагера, Лидова и Муравьева.

Сергей Евгеньевич Трубецкой. после высылки из России. 1922. Частное собрание, Париж

Еще до открытия заседания нам всем удалось неоднократно видеть Сережу, когда открывали дверь той комнаты, где их держали, или же когда его водили в уборную. Первое заседание посвящено было лишь чтению обвинительного акта, притом читался [он] так тихо и невнятно, что я более половины и не слыхал. Всей семьей мы по улицам провожали заключенных до Лубянки и ресипрокировали жестами с Сережей.

Георгий отсутствовал, он ездил в Дмитров побудить старика-анархиста князя Кропоткина приехать в Москву добиться личного свидания с Лениным, дабы побудить последнего протестовать против смертной казни. На обратном пути мы встретили этого самого Кропоткина, и Верочка узнала от него, что он уже два дня в Москве, но не может пока добиться свидания с Лениным. Следующий день я начал с обедни у о. Алексия Мечева на Маросейке, которого просил усиленно молиться за Сережу, попал же я в суд все же еще до начала. Обстановка суда была для меня совсем необычна: судьи и Крыленко (обвинитель), в пиджаках, курили за судейским столом во время разбора, также острили и про заключенных, которые помещались на первой скамейке для публики, [но вос]прещалось лишь курить публике. Защитники расположились рядом с эстрадой и, навалив на стол и рядом стоящее фортепьяно всю свою верхнюю одежду до калош включительно, тоже немилосердно дымили. Вообще торжественности никакой. По просьбе Крыленко было оглашено несколько документов, и затем решили приступить к допросу обвиняемых в такой последовательности: первый Виноградский, второй Котляревский (оба как доносчики, на показаниях коих и строилось обвинение) и третий Леонтьев как главный деятель организации. Видя всех обвиняемых, мне грустно было, что Сережа в их среде, ибо ни с одним из них он не мог быть солидарным. Леонтьев, Щепкин и другие, кои казались нам в эту минуту симпатичными и сродными по взглядам, в сущности принадлежали к тем общественным деятелям, которые при царе шатали устои и затем были видными деятелями государственными при Временном правительстве, не говоря уже о других, как-то Кишкин, Мельгунов, Розанов и tutti quanti, принадлежащих к революционным партиям различных оттенков, до которых Сережа мог иметь касательство лишь как их противник по убеждению. Он единственный был чистейшей воды монархист, осуждающий революцию всю, от ее начала, в чем он расходился со своим отцом. Теперь-то, [когда] отец его скончался, он, понятно, никогда в этом расхождении не сознается, но что таковые были его верования, это я знаю из продолжительных предыдущих с ним о сем разговоров. В домогательстве защиты вытребовать из чрезвычайки материалы по делу Щепкина (Ник[олая] Ник[олаевича]), расстрелянного еще зимою прошлого года, дабы выделить что касалось в настоящем деле его, а что относится до настоящего обвиняемого Димитрия Митрофановича, племянника первого, было отказано, и это привело всех в уныние как доказательство предвзятости в суждениях трибунала.

В этот же день утром Виноградский, находившийся на свободе, имел нахальство подойти как старый знакомый к двоюродному брату Сережи — Авинову и, когда тот не подал ему руки, с азартом заявил, что на него клевещут, а на суде выяснится многое, что его обелит, почему показания Виноградского ждали, хотя