Воспоминания, или Что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни, 1861—1920 - Осоргин Михаил Михайлович
Все это мне рассказали, я же лично застал допрос Мельгунова. Мельгунов отвечал резко, как бы вызывающе в отношении большевиков. Постоянно его останавливал председатель трибунала, и это его до того сердило, что вдруг он бросил на скамейку все свои бумаги и заявил, что раз ему не дают говорить, он будет молчать или отвечать на вопросы лишь «да» и «нет». Все же успел он основательно выругать большевистскую власть и наговорить много правды.
На следующий день, 6 августа, я принес в суд для Сергея Трубецкого просвиру и яблоко, вынутую и освященную о. Алексием à son intention — этот день был самый страшный, ибо ожидалась обвинительная речь Крыленко. Заседание началось следующим редким в летописях суда инцидентом: оглашено было письмо Троцкого к председателю трибунала, в коем он писал, что узнав из отчета вчерашнего заседания о ссылке обвиняемого Муравьева на него, он, Троцкий, просит его допросить по сему случаю. Крыленко доказывал ненужность такого допроса, защита же уцепилась за это заявление и настаивала на вызове Троцкого. Трибунал, после непродолжительного совещания, постановил Троцкого вызвать. Пришлось довольно долго ждать его, для чего сделали длительный перерыв; нас всех заставили очистить залу и пустили обратно лишь тщательно вновь проверив билеты; явилась новая стража, говорят, личная охрана Троцкого; вообще его приезд был обставлен такою торжественностью и такими предохранительными мерами, как не бывало не только для министра, но и для высочайшей особы. Троцкого я видел в первый раз и должен сознаться, что впечатление его фигуры скорее благоприятное; впечатление это еще усилилось после его симпатичного выступления, где чувствовалось, что он хочет сказать правду и что хотя сидящие на скамье обвиняемых — его политические противники и враги, все же он, лично, не хочет им мстить. Он высок ростом, широк в плечах, одет в военное хаки защитного цвета, вполне корректен и дышит от него какой-то мощью. Когда председатель дал ему слово, назвав его по званию и должности (название столь длинное и замысловатое, что я его не запомнил), Троцкий заявил, что хотел подтвердить трибуналу ссылку на него Муравьева. Действительно, однажды им было получено письмо от последнего, поводом письма была речь Троцкого на одном митинге о тех началах, на коих должна быть организована революционная милиция; Муравьев в своем письме оспаривал некоторые положения этой речи, но вместе с тем высказывал желание работать на пользу Отечества; писал он, что настоящая бездеятельность томит и гнетет его, думает он, что и не разделяя политическую платформу правящей власти все же совместная работа возможна во многих областях. Письмо это Троцкий имел при себе, и если его не предъявляет трибуналу, то только из боязни затянуть дело. «Я, — прибавил Троцкий, — через своего начальника штаба пригласил к себе Муравьева и имел с ним продолжительный разговор, из коего вынес убеждение, что, принадлежа к совсем другой среде в нем замечаются как бы три качества: 1) его религиозные предрассудки, 2) родовые предрассудки и 3) любовь к Отечеству культурного человека настолько сильная, что превозмогает первые два против нас предубеждения и заметен в нем сдвиг в нашу пользу, чем нам нельзя пренебрегать, так как наши ряды именно страдают недостатком образованных людей. Ввиду такого моего мнения я написал народному комиссару по иностранным делам, рекомендуя Муравьева как возможного полезного сотрудника, после чего получил от Муравьева второе, благодарственное письмо, на чем наши сношения с ним прекратились. Все же я хотел лично это подтвердить трибуналу, так как считаю обращение Муравьева ко мне и желание его работать с нами фактом знаменательным, доказывающим возникновение нового направления в этой среде бывших людей — желание войти с нами в деловые сношения, то есть иначе как-никак признание нас». Крыленко ехидно спросил Троцкого: знал ли он о прошлой деятельности Муравьева в кабинете Керенского, говорил ли Муравьев ему о сем и при наличности такого прошлого можно ли верить его искренности. На это Троцкий убежденным тоном ответил, что Муравьев ему говорил о своем сочувствии взглядам политической партии противников коммунистам, рассказывал о своих сношениях со Струве, и тем не менее он, Троцкий, вполне верит искренности и лояльности побуждений Муравьева работать со властью на пользу России в той области, где не сталкиваемся с коммунистическими воззрениями, которые он, Муравьев, не разделяет. «Его цель[ю], — добавил Троцкий, — могло быть лишь то, что он говорил, либо его стремление было проникнуть в ядро нашей власти, дабы тайно ей вредить; последнее мне казалось неправдоподобным и при этом мнении я остаюсь».
Так как новых вопросов ни обвинитель, ни защита не задавали, Троцкий был отпущен, но не успел он дойти до двери, как Муравьев встал и заявил, что в разговоре с начальником штаба он рассказал последнему обо всей прежней деятельности до поездок и участии в делах самой Ставки включительно и думал он, что это было точно передано Троцкому. Троцкий, услыхав это заявление Муравьева, по собственному почину вновь подошел к судейскому столу и просил иметь в виду, что это может быть и было так, как говорит обвиняемый, и хотя он точно не помнит, что докладывал ему начальник штаба про Муравьева, во всяком случае не берет на себя смелости отрицать последнее заявление Муравьева.
Это неожиданное выступление Троцкого, олицетворявшего всю настоящую революцию в той ее стадии, в которой ее застал настоящий процесс, нельзя было не признать красивым, чтобы не сказать честным по отношению к таким деятелям, словом — благородным, и тут впервые почувствовалась не симпатия, но более терпимое отношение к большевикам, видя, что и в них бывают общечеловеческие чувства. Всем нам казалось, что в зале [наметилась] какая-то detente, что мести не будет, а потому и смертной казни можно не опасаться. Все-таки, когда слово было предоставлено Крыленко, — сердце ёкнуло, ибо будет или не будет приговора о расстреле, требовать все же будет
