Воспоминания, или Что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни, 1861—1920 - Осоргин Михаил Михайлович

выступления других защитников; один, заика, как-то нечленораздельно мычал, другой силился горестные вещи говорить с пафосом, восторженно. Начали эти два адвоката, как рыжие в церкви, с того, что притащили груду книг — «труды профессоров Котляревского и Мельгунова» — и заявили сами; Крыленко и сам трибунал энергично восстали против приложения к делу этой уймы книг в качестве вещественных доказательств, протест этот был облечен в очень простейшую форму. Один из этих защитников — восторженный — в своей защитительной речи дошел до такого абсурда, что заявил, что обвинение его клиента зиждется, между прочим, на объяснении Щепкина. «Но кто же, — добавил сей зарапортовавшийся оратор, — может верить хотя бы одному слову Щепкина?» Крыленко, при таком выпаде защиты, только пожал плечами и, переглянувшись с Щепкиным, оба рассмеялись, к чему открыто примкнули и остальные подсудимые. Чувствовалось более солидарности и, главное, уважения между Крыленко, все же несомненно талантливым человеком и обвиняемыми, чем между последними и бездарными защитниками. Оговариваюсь, что [в] последующий же день Тагер, защищавший главную четверку и будто бы Тактический центр, показал и настоящий огонек, и благородный темперамент, и большую находчивость.

На следующий день заседание началось с речи присяжного поверенного Муравьева; его слово кроме полной неубедительности страдало такой дикцией, что прямо волновало; каждую свою мысль он начинал словами: «Позвольте мне сказать». Правда, что обстановка процесса в этой его стадии была необычная и какая-то патриархальная. Не только председатель Ксенофонтов, но и члены Галкин и Платонов (последний в этот день вступил в коллегию из запасных, и это считали очень благоразумным, так как он был мягкосерд в отличие от заболевшего члена суда, фамилию не помню, имевшего репутацию особенно жестокого) поминутно останавливали защитника, делая ему вопросы, прося осветить ту или иную сторону дела. Дошло до такой простоты, что Галкин вдруг остановил Муравьева: «Это мы все знаем и это не интересно, а вот постарайтесь опровергнуть доводы обвинителя, доказывающего их сношения с военными организациями». На это Муравьев ответил, что сношения эти не отрицаются подсудимыми, но имели они целью убедить военных в бессмыслице военного восстания в Москве, и потому это не может быть им поставлено в вину с точки зрения большевиков. Галкин и Крыленко поспешили в один голос возразить: «Отчего же они о сих предложениях не заявили ВЧК (оригинально, что не придумано официально, [и поэтому] употреблялось это сокращенное название) — это было бы лояльно по отношению к советской власти». Муравьев просто им отпарировал: «Донос не соответствует признакам и понятиям благородства обвиняемых». В общем же все-таки речь Муравьева была столь тягуча и нудна, что, что всем надоела и оказала плохую услугу делу защиты. Крыленко потребовал слова и в резком тоне стал возражать, кончил он обращением к трибуналу: «Вы можете отпустить живыми этих лиц (он указал на четверку передней скамейки) и изгнать их из России только при полном убеждении, что они не будут вредить Советской Республике».

Чувствовалось после этого выступления Крыленко, что настроение опять испортилось и жаль было, что Муравьев затенил то впечатление, которого наконец-то добился Лидов. Из ответных речей самой яркой и продуманной была речь Тагера, мне кажется, что она-то и спасла положение. По поводу сношения с военными организациями он сказал приблизительно следующее: «Да, сношения были и они оные не отрицают, но суть их заключалась в том, что военные предлагали им устроить восстание в Москве, а они, обвиняемые, не только отклонили их предложение, отказали им в какой бы то ни было помощи, но и всячески старались их убедить в безрассудности и бесполезности такого предприятия; и так они, отклонив и остановив вооруженное восстание, как-никак помогли Вам, правда, по мотивам Вам непонятным или несимпатичным. Если же Вы все же приговорите их к смертной казни за эти сношения, то укажите в Ваших мотивах, что они подлежат расстрелу за то, что не согласились участвовать в вооруженном восстании и предотвратили таковое — [по]пробуйте вынести на таком основании смертный приговор, у Вас на это совести не хватит. Я недавно читал у одного французского историка Французской революции такую фразу — счастливое и выгодное положение защиты во время революции, ибо они защищают побежденных и могут требовать от победителей великодушия. И действительно, теперь перед Вами побежденные, но не думайте, что они станут перед Вами коленопреклоненно просить милости, не таковы они. Они любят свое Отечество и старались и будут стараться служить ему и приносить пользу, для чего они готовы были нести все тяготы и лишения настоящего времени, не бежали они от трудного времени за рубеж и несли все испытания, выпавшие на долю всех. Правда, они во взглядах с Вами не солидарны, не одного с Вами мнения на то, что полезно для России, но если Вы спросите сейчас, в эту минуту, с кем их симпатии — с поляками против Вас или же с Вами, русскими, против поляков — ручаюсь, что ни один из них не выскажется за солидарность с поляками, ибо они прежде всего русские и любят Россию».

Эта речь несомненно произвела сильное впечатление, все остальные слова защиты могли быть, кроме очень эффектного и сильного выпада Лидова, который возражал Крыленке, назвавшего между прочим обвиняемых «предателями»: «Предателями они никогда не были, потому что любят Россию и, во всяком случае, не предали ее, как Вы, господа судьи (и он махнул рукой в сторону трибунала), и как Вы, господин обвинитель, бывший главнокомандующий (кивок в сторону Крыленко), сдавая позиции неприятелю, братаясь с врагами и подписывая Брестский позорный мир».

Прежде чем предоставить обвиняемым последнее слово, Ксенофонтов обратился к ним с коротким увещеванием, в коем призывал их к раскаянию, уверяя их, что наличность такого раскаяния с желанием отныне не враждовать, а служить теперешней власти, будет учтена. Не помню всех слов отдельных подсудимых. Виноградский и Котляревский воспользовались случаем еще раз исподлиться перед большевиками, уверяя в полном отныне к ним уважении. Князь Урусов отказался от последнего слова, да что было ему и говорить, когда сам Крыленко отказался от его обвинения. Профессор Кольцов пытался доказать, что он ни в каких деяниях не участвовал и кончил с мелодраматическим воплем таким обращением к суду: «Как Вы решите мою судьбу, не знаю, но обращаюсь к Вам с последней не просьбой, а мольбой. России, чтобы возродиться, чтобы воспрянуть из пепелища, нужны молодые, культурные силы, интеллигентные, умственные силы, так не губите эту молодежь, без которой и Россия пропадет». Особенно странно звучали слова социал-революционеров, один из них с недоумением спрашивал, за что он,