Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн

Гала и Сальвадор находились тогда на вершине своей славы и радовались всему новому. Они приветствовали перемены, особенно те, что перекликались с их стилем работы и мышления. В начале 1960-х мало что было для супругов Дали невозможным.

Гала пригласила Мура на немыслимо щедрых условиях. Он должен был стать их менеджером и главным советником Дали. Никакого оклада ему не полагалось, однако он получал десятую часть с каждой заключенной сделки. Он работал со всем, кроме оригиналов картин и рисунков: их продавала и рекламировала исключительно Гала. Другими словами, Мур отвечал за лицензирование и воспроизведение. Капитан согласился, не раздумывая. Потом он хвалился, что в первые же выходные положил в карман полмиллиона долларов (пять миллионов в современных ценах)[356], однако сразу же невзлюбил свою благодетельницу. Ведь она стояла между ним и Дали, его вожделенной золотой жилой.

Мур тут же начал везде и всюду жаловаться, что агент из Гала никудышный, что продает она не тем, кому надо, да еще и по сильно заниженным ценам, потому что своим антисемитизмом[357] настроила против себя все крупные галереи[358]. В последнее трудно поверить, потому что Гала твердила, что всему ее научил умнейший отчим-еврей, великолепный юрист, да и сам Дали говорил иногда, что в ней есть еврейская кровь[359]. Буквально впившись в руку, которая его кормила, Мур стал расширять свои позиции во вселенной Дали. Он сообразил, что бездонным источником дохода могут стать репродукции, и уговорил Сальвадора сделать заявление, что, если он, Дали, поставит автограф на копии любой своей картины, она станет равноценной оригиналу, с которой делалась. Понятно, что такого не могло быть. Однако сам принцип так обманчиво близок к провокационному заявлению Дюшана о полном тождестве любой его оригинальной работы и ее авторского повторения, что нетрудно понять, почему Сальвадор легко клюнул на хитрость Мура. Трагическая разница состояла в том, что Дюшан таким образом закреплял за собой авторское право на абсолютно все созданные им произведения, а Дали, оказавшись игрушкой в руках Мура, в конце концов сильно подорвал свою творческую репутацию.

Но пока все шло своим чередом. Для Гала это означало целую вереницу дебютов и появлений на публике. Девятнадцатого декабря 1961 года в Политехнической школе Парижа она сидела на лекции, где Дали рассказывал о картине, на которой работал, Galacidalacidesoxiribunucleicacid, известной также под вторым названием «Посвящение Крику и Уотсону»[360]. На этом огромном, 10 на 13 футов[361], полотне, несмотря на дымку, легко узнается стоящая спиной к зрителю Гала. Ее внимательный взгляд, который Дали уподобил причащению Святых Тайн, устремлен на кровь, капающую с руки Христа, которого забирает к себе на небо Бог Отец. Цвет ее волос напоминает цвет каравая хлеба, а со времен «Галарины» Сальвадор воспринимал его как таинство Евхаристии.

Справа от Гала до самого горизонта простирается двойная спираль, превращенная художником в бесспорное доказательство бессмертия, а следовательно, существования Бога, и зеркальное отражение движения правой руки Бога Отца. «Чем глубже я погружался в науку, тем больше понимал: все, что говорит нам религия, истинно»[362], – так Дали разъяснял свою точку зрения.

Через галерею Кнёдлера Гала начала переговоры о продаже «Посвящения» Национальному торговому банку Новой Англии, руководство которого хотело повесить ее в своем новом головном офисе в Бостоне, в здании делового центра Prudential. Сто пятьдесят тысяч и двести семьдесят долларов в ту пору казались астрономической суммой[363].

В апреле следующего года балет «Гала» был показан в Бельгии. Гала и там появилась в платье с иллюстрациями из «Дон-Кихота». На следующей неделе супруги Дали были уже в Париже, на вечере по случаю выхода альбома «Дали и Гала», который устроила их давняя приятельница Мари-Лор де Ноай в своем знаменитом особняке на площади Соединенных Штатов. Первый настоящий фотоальбом о жизни и работе Дали – «Мир Сальвадора Дали» – был составлен Гала, Дали и фотографом Робером Дешарном, который вскоре стал их бессменным пресс-секретарем.

Гала сыграла роль медсестры Сальвадора на майской автограф-сессии в книжном магазине Doubleday, на углу Пятьдесят второй улицы и Пятой авеню Нью-Йорка, по случаю выхода «Мира Сальвадора Дали» в Америке. Дали был подключен к аппарату, который регистрировал его пульс. Каждый покупатель, подходя к нему, получал автограф в виде осциллограммы, символа сердечного отношения художника к этому человеку. Филипп Халсман фиксировал все происходившее камерой «рыбий глаз».

В этой светской круговерти Гала ухитрялась выкраивать время на новых друзей и на личные воспоминания. Восемнадцатого августа 1962 года она появилась на празднике, организованном женщиной, перед которой преклонялась, – Кармен Амайей, самой знаменитой танцовщицей фламенко в Испании, – посвященном сбору средств на подсветку руин замка XVI века в Бегуре, крошечном городке у подножья Пиренеев, в самой северной точке побережья Коста-Брава. Это было последнее появление на публике великой цыганской плясуньи, о которой искусствовед Себастьян Гаш написал в журнале El Mirador: «Душа, чистая душа; неувядающее чувство»[364]. Уже тяжело больная, Амайя не сумела дотанцевать свой номер, но весь зал встал и двадцать минут ей аплодировал. Через несколько месяцев, девятнадцатого ноября, она умерла от почечной недостаточности[365]. Ей был всего пятьдесят один год.

В конце того же года Гала преподнесла совсем особый дар барселонскому музею Пикассо. Он посвящался памяти ее первой любви – Полю Элюару. Поль и Пабло были настоящими друзьями. Двенадцатого октября Гала подарила музею «Голову» (1913) – знаменитый кубистский коллаж Пикассо, сделанный углем на бумаге, который она купила в годы первого замужества, – в знак уважения к тому, кто оставался с ее мужем до самого конца. В авторской колонке Леонард Лайонз шутливо заметил, что теперь очередь за Пикассо: пусть он подарит что-нибудь музею Дали, который вот-вот должен был открыться в Фигерасе.

Глава 25

Новые увлечения

Уютно устроившись в легендарном джаз-клубе Half Note на Гудзон-стрит на Манхэттене, Уильям Ротлейн, двадцатилетний начинающий актер из консервативной семьи бруклинских евреев, потягивал рождественский коктейль в компании Нико, высокой, больше ста восьмидесяти сантиметров, белокурой суперзвезды нового фильма Энди Уорхола «Девушки из Челси», когда в клуб заскочил Сальвадор Дали, представился, перебросился с ними парой слов и побежал дальше. Ротлейн был сногсшибательно красив, и это подтверждается воспоминаниями поэта Джона Джорно о знакомстве с Гала и Сальвадором за красным вином и диетической колой в баре King Cole десятого января 1964 года. Ротлейна тогда с ними не было, но через несколько месяцев Джорно встретил Уилла вместе с Гала, был сражен наповал и отметил, что «неотразимый, ладный брюнет Ротлейн привлекал равно