Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Глава 24
Новые рубежи
После перемирия и смерти своей Мари (Бабá)[348] Жан-Луи де Фосиньи-Люсанж поехал в Нью-Йорк, и как-то вечером давний протеже Сальвадор вытащил его пройтись по барам. «В первую секунду я был буквально ошарашен, – рассказывал князь. – Он отрастил огромные усы и завел трость. Я, помнится, подумал тогда: "Ну и как идти рядом с таким посмешищем?" Но я напрасно опасался конфуза. Его моментально узнавали и везде принимали очень радушно»[349].
Через пятнадцать лет облик Сальвадора стал более театральным. Он отрастил волосы еще длиннее, красил их в черный цвет и напомаживал. Он пристрастился к золотым камзолам и накидкам с леопардовым рисунком, которые подбирала для него Гала, и собрал целую коллекцию тростей с разными набалдашниками. Один, например, был из резного аметиста, другой – из русской эмали. У самой же любимой его трости набалдашник был серебряным, с затейливой чеканкой. Эта вычурная антикварная вещь принадлежала когда-то несравненной Саре Бернар, величайшей театральной актрисе Франции рубежа XIX–XX веков[350].
Гала, конечно, тоже переменилась, хотя не старалась угнаться за экстравагантностью Сальвадора. В испанской кинохронике о приезде Диснея в Порт-Льигат в 1956 году она, встречая гостей, появляется на набережной с аккуратно зачесанными назад волосами, в стильных брюках капри и туфлях-балетках. Гала всегда тщательно ухаживала за собой (возможно, тогда она уже сделала первую подтяжку) и стала безусловно шикарной, светской дамой; изысканностью манер она словно подчеркивала, что Диснеев принимают «короли художественного мира». Величавая, холеная Гала середины века уже ничем не напоминала нахальную хулиганку с голой грудью, вслед которой оборачивалась вся интеллектуальная элита Франции 1920-х годов.
Дали чаровал, удивлял, провоцировал. Гала играла роль второй скрипки. Ее задачей было производить впечатление. Двенадцатого августа 1960 года в родном городе Дали, Фигерасе, состоялся «комический бой быков в стиле сюрреализм», организованный Марселем Дюшаном[351], который специально для этого заказал макет симпатичного бычка. Саморазрушающуюся конструкцию из бумаги и пластика, покрытую золотыми пластинами, соорудили художница Ники де Сен-Фалль и ее супруг и соавтор Жан Тэнгли. Эту символическую «корриду» устроили в честь художника и его музея, который они с Гала хотели возвести на месте величественного старинного театра 1850 года постройки, сожженного дотла в гражданскую войну. На официальных фото, сделанных в память об этом событии, Сальвадор, оживленно смеясь, наклоняется вперед, чтобы бросить свою шляпу на арену. Рядом с ним, в первом ряду, застыла Гала с королевской осанкой. На ней непременный аксессуар всех знаменитостей – непроницаемые темные очки и строгий костюм с юбкой.
Через десять дней Гала приехала в Венецию на премьеру балета Мориса Бежара «Гала» в театре La Fenice, где партию Матери-Земли, созданную в ее честь, исполнила пронзительно-чувственная Людмила Черина. Музыку к балету написал Алессандро Скарлатти. Декорации и костюмы придумал Дали. Почетная гостья, Гала, почти все время простояла в углу, где ее, в сказочно красивом платье от Жана Дессе, расшитом иллюстрациями Дали к «Дон Кихоту», фотографировали для утренних выпусков газет[352]. В антракте Сальвадор, одетый в костюм гондольера, по-своему удивил публику. В подражание композитору и известному эксцентрику лорду Бернерсу, он располосовал большое полотно, над которым работал на балконе, обращенном в зрительный зал, и из-за него вылетела стая голубей.
На публике Гала выглядела и вела себя безупречно. Однако ей все труднее было справляться в одиночку со множеством ролей, порой взаимоисключающих, которые ей приходилось играть денно и нощно: она была женой и тигрицей[353], любовницей и матерью, записной модницей и моделью, королевой художественного мира и его критиком, музой, соавтором, продавцом, бухгалтером и агентом, хладнокровным переговорщиком, любезной хозяйкой, счетоводом, нянькой, а главное – мистическим, непреходящим средоточием всей работы своего мужа. Первого января 1961 года Сальвадор отправил Питеру Муру билет первого класса до Манхэттена, где вот уже больше месяца Дали обитали в уютном номере отеля St. Regis.
Приземлившись в международном аэропорту Нью-Йорка, Капитан (именно с заглавной «К»), как называли его Дали, возник как раз вовремя, чтобы взять все сполна от стремительного, бурного нового времени. Юрий Гагарин вот-вот должен был полететь в космос. Сорокатрехлетний красавец Джон Фицджеральд Кеннеди, самый молодой на тот момент президент США, сулил своей стране новые рубежи. И уже вовсю бушевало то, что главред Vogue Диана Вриланд назвала юнотрясением – неудержимая, яркая, безбашенная культурная революция.
В Нью-Йорке патлатые британские рокеры – The Beatles, The Animals, The Rolling Stones – в вечерних субботних телепередачах затмевали образцово-показательные шоу Эда Салливана и ставили музыку с ног на голову жесткими акустическими ритмами. В Лондоне тридцатилетняя англичанка Мэри Куант строчила первые мини-юбки, в Париже Андре Курреж нахлобучил на своих моделей белые космические шлемы. На Седьмой авеню Руди Гернрайх только что изобрел знаменитые купальники – монокини, полностью открывавшие грудь, новую версию купальников-топлесс, в которых Гала расхаживала в 1929 году, а в трех часах езды строго на север, в городке Миллбрук, психоаналитик Тимоти Лири горячо ратовал за психоделику и, в духе призыва Бретона «оставить все», призывал всех, кто моложе тридцати, «включиться, настроиться и выпасть», подразумевая поистаскавшееся буржуазное общество их родителей.
Самое передовое искусство развивалось тогда на Манхэттене и тоже проходило через смену поколений. Абстрактные экспрессионисты 1950-х – Джеймс Поллок, приятель Дали Виллем де Кунинг и многие другие – представили публике ломаные формы, резкие краски, как бы спонтанно написанные полотна и в философском смысле прямо следовали не сдерживаемому ничем автоматическому письму молодых Андре Бретона и Филиппа Супо. Но и они уже уступали место представителям поп– и оп-арта – Бриджет Райли и Рою Лихтенштейну. Любопытно, что даже при совершенно несхожих живописных стилях Райли, любительница оптических иллюзий, и Лихтенштейн, буквально одержимый картинами-комиксами, обнаружили интеллектуальную общность с замысловатыми играми разума Дали и шедшими изнутри, основанными на воображении способами восприятия реальности. Кстати, Дали называл Лихтенштейна романтиком и сказал Карлтону Лейку: «Почти все поп-художники признают, что ведут свое происхождение от меня и Марселя Дюшана»[354][355].
* *
