Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Больше трех тысяч зрителей оперного театра смотрели, как Гала и Сальвадор изображают Тристана и Изольду на морском берегу в стране кельтов. В окружении танцоров из колледжа Сары Лоуренс, движениями изображавших волнение моря, влюбленные обменялись прощальным страстным поцелуем, а потом Дали поднялся на большой пластиковый шар, и «волны» унесли его за кулисы. На следующее утро репортер The New York Times Грейс Глюк в своей статье назвала танцоров «атлетичными» и довольно сухо отозвалась о представлении. Аншлаговое «Супержелатиновое плавление» она едко окрестила «смесью Metro-Goldwyn-Mayer и богемных штампов»[397].
Завершая книгу «В поисках Дали», Карлтон Лейк процитировал Сальвадора: «Моя живопись – наименее важное во мне». В этом вроде бы неуместном высказывании есть доля истины. Перформанс давно уже не был нов для Дали. Можно даже утверждать, что Дали изобрел его как вид искусства. Но, увы, к середине 1960-х годов великий художник стал, по выражению Лейка, «верховным жрецом шоуменства как крайней формы изящного искусства»[398]. Гала, конечно же, приложила к этому руку, но Мур зашел уже слишком далеко. Она от всей души презирала Капитана за то, что тот подталкивал ее мужа преступить опасную грань между излишеством и гением, тогда как Гала помогала Сальвадору идти прямо по ней, никуда не отклоняясь. Она опасалась, как бы муж не сделался пародией на самого себя.
Только в июле, когда в Порт-Льигате Гала работала над фильмом Жана-Кристофа Эверти «Мягкий автопортрет Сальвадора Дали», в котором ее жизнь показана через работы мужа, она снова встретилась с Амандой. Дело было за ужином на вилле. Приглашение послал Сальвадор, и меню Гала, как всегда, было выше всяких похвал: чоризо, лобстер под шоколадным соусом, превосходное местное розовое шампанское. Сладкое и пряное сочетались так великолепно, что Аманда не замечала, как летит время. «Мой маленький Дали, – ехидно произнесла Гала, когда Аманда накладывала себе третью порцию, – ты только посмотри, сколько она ест! Нужно будет в следующий раз спрятать от нее съестное, а то нам ничего не останется!» Аманда парировала, что оценила ее кухню и взяла добавку из вежливости, и тут Гала взорвалась: «Из вежливости? Да ничего подобного! Вы приходите к нам в таких коротких юбках, что мне видны ваши трусы. Сколько вы здесь пробудете?» Аманда ответила, что не знает. «Как это не знаете? – вскинулась Гала. – А я должна знать, чтобы наметить свои планы. Скоро праздник Успения Богородицы, а в начале сентября я должна уехать на несколько дней. Дали я оставлю вам! Можете являться в своих мини-юбках. Но есть советую поменьше. Иначе вас разнесет, как носорога, который висит у меня в столовой».
«Ты ей нравишься, – шепнул Дали Аманде, когда после ужина они сидели в патио под звездами и слушали запись «Тристана и Изольды». – Если б не нравилась, она бы мне об этом сказала».
Глава 26
Скандал с Питером Муром
После отъезда Гала Аманда улетела в Барселону. Сальвадор отправил за ней в аэропорт водителя и поселил ее в гостевой спальне личного номера супругов в барселонском Ritz. Он дал ей считаные минуты, чтобы принять душ в изящно украшенной мозаикой в римском стиле ванной с позолоченными кранами, и сразу потащил на показ модного дома Пертегаса[399]. После дефиле, где для светской колонки жиронской газеты Los Sitios его сфотографировал бойкий молодой журналист Энрике Сабатер, Дали купил для Аманды вечерний наряд из зеленого шелка, расшитого бутонами роз, а для Гала – платье из золотистого ламе с жемчужинами, в котором, по его словам, жена выглядела бы как королева. Перед возвращением в Кадакес Сальвадор с Амандой поужинали в Via Veneto – одном «из тех розовых вульгарных ресторанов, которые так любил Дали», где их «обслуживали официанты в бархатных ливреях и с кружевными жабо»[400].
На следующее утро, спускаясь на пляж, Аманда проходила мимо небольшой пристройки к вилле и с удивлением заметила, как, сидя за небольшим столом, Сальвадор стремительно подписывает чистые листы бумаги. Она вспоминала, что это было похоже на конвейер, – Мур стоял рядом и один за другим протягивал их Дали[401].
Верный помощник Дали Эмилио Пюиньяу тоже хорошо помнил домик около виллы, где рядом с небольшим столом всегда стояли коробки с чистой бумагой. Он с тоской говорил: «Он проводил за этим занятием целые дни, действуя совершенно автоматически… будто… печатный станок»[402].
Если верить Муру[403][404], эта свистопляска началась в 1965 году, когда один из французских издателей, Пьер Аржиле, предложил Дали поставить свою подпись на нескольких чистых листах. Это было нужно для того, чтобы, если бы Дали почему-либо не сумел приехать и утвердить отпечатанные экземпляры, издатель мог все равно выставить их на продажу согласно условиям контракта. Мур договорился с Аржиле, что тот будет платить Дали по десять долларов за подпись, а так как художник мог подписывать по тысяче листов в час, деньги его помощник зарабатывал с головокружительной быстротой. Как вспоминал Капитан, в первый раз Дали подписал десять тысяч листов за десять часов. Это принесло ему сто тысяч долларов (около девятисот шестидесяти трех тысяч долларов в современных ценах), причем выплачивались они излюбленным Гала способом – стодолларовыми банкнотами[405]. Гала в сделке не участвовала. По условиям ее договора с Муром, за все, что не относилось к живописи, отвечал он. А так как Сальвадор подписывал чистые листы только своим именем, ее согласие на эту схему сочли необязательным.
Сторонник Дюшана, который не признавал разницы между прототипом и репродукцией, Сальвадор поддался на уговоры Мура и вообразил, что если он подпишет копию любой своей работы, то она станет равной оригиналу. Отсюда было всего ничего до заключения, будто все, что угодно, любую подделку можно считать произведением искусства, лишь бы на ней стояла подпись художника. К этой злополучной афере Мура Дали не имел никакого отношения, но она стала ящиком Пандоры, из которого на Сальвадора одно за другим посыпались несчастья, потому что он никогда не давал себе труда обдумывать деловые вопросы.
А тем временем рынок репродукций Дали процветал. По данным из книги Марка Робертсона «Скандал с Дали», даже в 1987 году только одной из нью-йоркских галерей ограниченные тиражи его работ принесли больше ста миллионов долларов[406]. Мур писал, что тысячи чистых листов дизайнерской бумаги – хлопковой от французской фирмы Arches, конопляной японской, – подписанные Дали, хранились в Париже, Барселоне и в Нью-Йорке, а это означало, что
