Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Но генеральный секретарь не отвечает на письмо. У него много проблем, он не хочет вмешиваться в ссоры между Лигачёвым и Ельциным. По версии Ельцина, вернувшийся из отпуска генсек звонит ему и предлагает отложить разговор: «Давай встретимся позже». По воспоминаниям Горбачёва, он более конкретен: «Подожди, Борис, не горячись, разберемся. Дело идет к 70-летию Октября. Я прошу тебя: не поднимай сейчас вопроса об отставке. После праздников разберемся». (Версия Горбачёва кажется менее убедительной. Возможно, очень занятой генсек и имел это в виду, но вряд ли нашел бы время на такие уговоры.)

На 21 октября намечено торжественное собрание Центрального комитета КПСС — так называемый пленум. В этот раз он должен быть праздничным, посвященным 70-летию революции. В СССР такие даты очень важны.

Ельцину кажется, что раз Горбачёв его игнорирует, то надо поставить вопрос ребром: или он, или Лигачёв. В воспоминаниях позже он напишет, что вопреки обыкновению решил не составлять текст речи полностью, а просто подготовил тезисы: «Я не был на все сто процентов уверен, что выступлю».

Итак, Горбачёв читает свой праздничный доклад, Ельцин сидит и мучается: идти ли на трибуну. Горбачёв заканчивает, обычно никаких обсуждений после этого не бывает. Вот и сейчас председательствующий Лигачёв уже закрывает заседание. Но Горбачёв замечает поднятую руку Ельцина и просит дать ему слово.

Ельцин, по сути, пересказывает свое недавнее письмо генсеку, только более обтекаемо. Он начинает с критики Лигачёва, потом жалуется, что перестройка пробуксовывает: «Сначала был сильнейший энтузиазм <…> затем… стала вера как-то падать у людей, и это нас очень и очень беспокоит». Потом критикует неназванных членов политбюро, которые слишком сильно льстят Горбачёву. И наконец, предлагает отправить его, докладчика, в отставку.

Возможно, он все еще надеется, что Горбачёв встанет на его сторону. Но отвечать Ельцину начинает его главный недруг — Лигачёв. И очень долго — намного дольше, чем говорил Ельцин, — распекает его.

«В заседаниях Секретариата Ельцин фактически не принимает участия, не выступает даже по крупным вопросам. Даже когда дело касается Москвы. Видимо, накапливал «материал», чтобы вывалить его здесь. <…> Он хотел навязать свою негативную линию. Это уже не первая попытка с его стороны — навязать свои оценки с левацких позиций. Он хотел бы нас так столкнуть, чтобы мы нагородили такого же, как Хрущёв. <…> Ты заявляешь, что реально народ ничего не получил. Это безответственно. И нужно это осудить».

Горбачёву выступление Ельцина тоже не нравится. Он в праздничном настроении и раздосадован, что Ельцин испортил такой день: «Борис Николаевич, видно, специально приурочил к пленуму выпад против ЦК, прикрыв его критикой лично Лигачёва».

Он предлагает высказаться всем присутствующим. И начинается.

Члены ЦК, уловив настроение генсека, один за другим критикуют Ельцина.

Тут надо объяснить, чтó такого страшного в поступке Ельцина, — казалось бы, ничего особенно оппозиционного он не сказал. Однако у коммунистов Советского Союза существует незыблемое, закрепленное еще Сталиным правило: партия должна быть едина, меньшинство обязано подчиняться большинству, раскол в рядах — это самое страшное, что можно себе представить. Это значит, что любая критика — даже в узком кругу — немыслима. А Ельцин нарушил святое правило, посягнул на партийное единство.

И хотя коллективные судилища уже не в моде, все участники, достаточно немолодые люди, помнят прежние времена, включая сталинские. И все как один пытаются поучаствовать, разоблачить Ельцина.

«Ваше выступление здесь по сути — выступление слабака. И не беда, если на одного такого в руководстве ЦК станет меньше», — нападает на Ельцина Федор Моргун, глава Полтавской области.

Продолжает предшественник Ельцина на посту свердловского первого секретаря Яков Рябов: «Как уж воспитывали Ельцина, когда он был завотделом в Свердловском обкоме, а толку никакого. Негативные факторы в его характере он не переборол. Амбициозность, недоброжелательность, мания величия».

Премьер Рыжков никогда не любил Ельцина: «Я считаю, что такие заявления, как сделал Ельцин, вбивают клин в политбюро, сеют подозрения, что там нет единства, что там словоблудие и все расползлось».

Глава КГБ Чебриков поддерживает: «Идем к празднику. Вся страна на подъеме. Много всяких забот. И в такой ответственный момент вот такое заявление. <…> Не подумал он и о москвичах. Не полюбил ты Москву, Борис Николаевич. Иначе ты бы никогда не позволил себе так поступить».

И даже либерал Яковлев говорит то, что ждет от него начальство: «Не смело и не принципиально. Ошибочно политически и несостоятельно нравственно. Борис Николаевич исходит из неверной оценки обстановки в стране. И безнравственно, что личные амбиции поставил выше интересов партии. Ельцин перепутал большое дело в стране с мелкими обидами и амбициями. Для политика это недопустимо. Впал в элементарную панику. Он стал глашатаем мелкобуржуазной свободы».

Шеварднадзе резюмирует: «В этих условиях выступление Ельцина — предательство».

Пленум единогласно признаёт заявление Ельцина политической ошибкой. Некоторые, например председатель Совета министров Казахстана Назарбаев, предлагают уволить главу Москвы немедленно. Но Горбачёв не хочет торопиться. Он даже спрашивает Ельцина: «У тебя хватит сил дальше вести дело?» Ельцин в ответ просит отправить его в отставку.

Это конец его карьеры? Ельцин надеется, что нет. Тем более что пока по случаю праздника его не трогают. На следующем заседании политбюро он просит прощения, говорит, что будет работать над своими ошибками.

А Горбачёв действительно зол — до такой степени, что выплескивает эмоции на госсекретаря США Шульца, приехавшего в день злополучного пленума в Москву. Переговоры, на которых должна быть названа дата визита советского лидера в США, сорваны, Горбачёв устраивает Шульцу скандал, засыпает его упреками по мелочам — будто бы американская администрация по-прежнему не доверяет СССР, и отказывается назвать день своей поездки. Даже ближний круг Горбачёва обескуражен тем, что он настолько вышел из себя. И мало кто понимает, что Шульц тут совсем ни при чем.

Потом 7 ноября Ельцин вместе со всеми членами политбюро как ни в чем не бывало стоит на трибуне мавзолея во время парада.

Но дальше наступает загадочное 9 ноября. По версии Ельцина, ему становится плохо. В воспоминаниях он напишет, что его отвезли в больницу с сердечным приступом.

У Горбачёва другая версия. Позже он будет утверждать, что 9 ноября ему доложили: Ельцина обнаружили окровавленным в комнате отдыхе на работе, будто бы он пытался имитировать самоубийство, хотел зарезаться ножницами. И его госпитализировали.

После этого Горбачёв решает все же отправить московского градоначальника в отставку. Сам Ельцин уверяет, что о самоубийстве не думал, хотя и находился в чудовищной депрессии и его мучили адские головные боли: «Готов был лезть на стенку, еле сдерживал себя, чтобы не закричать. Это были адские муки. Часто терпения просто не хватало, и думал, вот-вот сорвусь».