Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

— Во-от! — он назидательно поднял палец. — Молодец! А я тут один кукую…

Вдруг его осенило.

— Слушай! Раз ты занят, то, может, позже? Сбагривай свою кралю, и пойдем! Тут недалеко, на Бродвее, говорят, есть заведения… «Бурлеск» называется. Девки в перьях, музыка! Хоть одним глазком глянем, а? Нельзя же так уезжать, совсем сухими!

Это был выход. Выгулять пьяного начальника, дать ему ощущение «приобщения к пороку», а заодно отвести от номера подальше.

— Хорошо, Михаил Моисеевич, — шепнул я заговорщически. — Дайте мне полчаса. Надо… закончить дела. Привести себя в порядок.

— Полчаса! — обрадовался он. — Договорились. Я тоже пойду, переоденусь в смокинг. Гулять так гулять! Зайду за тобой.

Он, напевая что-то бравурное, качнулся и побрел по коридору к своему номеру. Я захлопнул дверь, запер ее на замок и прислонился к ней спиной, выдыхая.

Из тени вышел Яков Голос. Лицо его было непроницаемым, но уголки губ едва заметно дрожали.

— Так блондиночка или негритяночка, товарищ Брежнев? — невозмутимо уточнил он.

— Кубиночка, — мрачно усмехнулся я. — Знаете что, Яков Наумович… Пожалуй, на сегодня у меня для вас есть еще одно задание.

В голове мгновенно сложилась новая комбинация. Циничная, но необходимая. Каганович был опасен. Сегодня он спьяну лезет обниматься, а завтра с похмелья вспомнит про «сделку века», которую он зарубил, и про то, как я его обошел. Мне нужна была страховка. Крючок.

Быстро подойдя к гостиничному сейфу, я достал «Лейку» — ту самую, уже послужившую нам верой и правдой на различных заводах, — и вставил новую кассету с высокочувствительной пленкой.

— Смена вводной, — тихо сказал я, вкладывая холодную камеру в руку Голоса. — План меняется. Вы идете в вертеп разврата. Следом за нами. Но отдельно. Кстати, а что здесь самое скандальное?

— Коттон-клуб с негритянским джазом, или клуб «Парадайз». Все — на Бродвее. Могу с уверенностью сказать, что бурлеск в Парадайз — самое вульгарное зрелище в мире!

— Отлично. То, что нужно. Сможете сделать там несколько снимков?

Голос, мгновенно переключившись в режим «тень», кивнул.

— Задача?

— Компромат, — жестко бросил я. — Наш «клиент» сейчас окончательно наберется. Полезет к девицам, начнутся пляски на столе, фонтаны шампанского и все такое. Мне нужны кадры. Четкие, узнаваемые. Лицо товарища замнаркома в окружении, так сказать, гримас капитализма. Чтобы было видно, как глубоко советский руководитель погрузился в изучение буржуазного быта.

— Снимать всех? — уточнил Голос. — Вас, ваших инженеров?

— Ни в коем случае! — отрезал я. — Меня там не будет — я вместе с Элджером поеду на симпозиум В кадре должен быть только он. Один. Или с девочками. Моих ребят не трогать, они там по приказу, как понятые. Мне нужно, чтобы на снимках он выглядел одиноким развратником, позорящим партию. Понятно?

— Предельно.

— Пленку не проявлять. Передадите мне кассету перед отплытием. Всё, действуйте. А вы, мистер Хисс, следуйте за нашей машиной. Подхватите меня от клуба.

Едва за Голосом закрылась дверь, я схватил телефон.

— Устинов! Подъем! Буди Грачева и Артема. Срочный сбор в моем номере. Форма одежды — парадная. Пиджаки, галстуки.

Через пять минут сонная «молодая гвардия» стояла у меня в номере, потирая глаза и пытаясь понять, не началась ли война.

— Отставить спать, — скомандовал я. — У нас боевая задача особой важности. Обеспечение безопасности руководства. Товарищ Каганович желает ознакомиться с ночной культурой Нью-Йорка.

Грачев присвистнул.

— Ого. И куда мы? В библиотеку?

— В кабаре, — мрачно ответил я. — Ваша задача — быть рядом, пить мало, смотреть в оба, чтобы он не натворил глупостей международного масштаба. И, главное, создавать массовку. Я пойду с вами, но… ненадолго. У меня есть другое дело. Но Михаил Моисеевич этого знать не должен. Вы меня прикрываете. Ясно?

— Так точно, — вздохнул Устинов, поправляя галстук. — Няньки для наркома. Мечта, а не работа.

В холле Каганович уже ждал нас. Он был великолепен в своем безобразии: смокинг, взятый явно напрокат и трещащий по швам на его мощной груди, лакированные штиблеты и сигара в зубах. Он уже успел «добавить» и покачивался на пятках, излучая агрессивное веселье.

— Ну что, орлы! — ревел он на весь вестибюль, пугая ночных портье. — Готовы к штурму? Леня, куда ведешь? Где тут у них самое пекло?

Я вышел вперед.

— Михаил Моисеевич, предлагаю «Коттон-клуб» в Гарлеме. Самое модное место. Лучший джаз в мире, Дюк Эллингтон…

Лицо Кагановича скривилось, как от зубной боли.

— Джаз? Эту… негритянскую какофонию? Нет! Терпеть не могу. Дудят в уши, и одни черные вокруг. Мне нужно… красиво! Чтобы перья, ножки, канкан! Как в Париже, только по-американски. «Бурлеск» давай!

— Тогда — «Парадайз», — предложил я. — Ресторан-кабаре на Бродвее. Там шоу Зигфельда, девушки, и все такое. Самое дорогое место в городе.

— Во! — он поднял палец. — «Парадайз»! Рай! Нам туда! По машинам!

Мы загрузились в два такси. Каганович, по-царски развалившись на заднем сиденье первой машины, сразу начал учить водителя жизни на смеси русского и матерного.

Ночной Бродвей встретил нас стеной огня и света. Это было зрелище одновременно величественное и вульгарное — не каждый день увидишь улицу, на который сжигалось электричества больше, чем в ином европейском городе.

Такси рывками, продираясь сквозь поток желтых кэбов, подползло к сверкающему входу в «Paradise Restaurant». Над тротуаром нависала гигантская, в три этажа, неоновая вывеска. Алые и золотые трубки сплетались в пальмы и райских птиц, заливая мокрый асфальт дрожащим, химическим светом.

Вход был оформлен как портал в другое измерение: стены облицованы черным мрамором и множеством зеркал, создававших иллюзию бесконечного коридора. У вращающихся дверей стоял швейцар — негр-гигант в ливрее стстоль яркого небесно-голубого цвета и с таким количеством золотых позументов, что любой гусарский генерал удавился бы от зависти. Кроме чисто представительской роли, он еще исполнял обязанности фейсконтроля, отсекая достойных от недостойных.

Вокруг кипела жизнь, которой не касалась Депрессия. Из длинных «Паккардов» и «Дюзенбергов» выходили мужчины в смокингах — кто-то с породистыми лицами банкиров, кто-то с челюстями боксеров, — и женщины, утопающие в белоснежных песцовых манто. Воздух пах смесью выхлопных газов, дорогих сигар и тяжелых духов «Герлен».

Из распахнутых дверей, каждый раз, когда швейцар пропускал гостей, на улицу вырывались клубы табачного дыма и синкопированный ритм джаз-банда, от