Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

«Черт знает что. Главный технолог страны, человек, который ворочает миллионами рублей и судьбами заводов, спит как вокзальный бродяга. Это не аскетизм, это бесхозяйственность. Невыспавшийся работник — это брак, ошибки и заторможенная реакция. А у нас цейтнот».

Я громко хлопнул дверью. Устинов вздрогнул, дернулся и едва не скатился на пол.

— Доброе утро, Дмитрий Федорович! — бодро поприветствовал я его, проходя к столу. — Подъем! Труба зовет, пора нам снова в забой. В наши любимые урановые рудники.

Устинов поспешно натянул пиджак, приглаживая вставшие дыбом вихры. Вид у него был виноватый.

— Простите, Леонид Ильич… Заработался с таблицами по легирующим. Проспал…

— Не извиняйся. Это я перед тобой виноват. Не смог добыть квартиру.

— Да у вас тут удобно. Грех жаловаться… — он потер затекшую шею.

— Грех, Дима, это когда у человека, отвечающего за обороноспособность державы, своего угла нет. Ладно, умывайся, приводи себя в порядок. Сегодня мы этот вопрос закроем.

Пока Устинов плескался у рукомойника в углу, я подошел к окну. Внизу, во внутреннем дворе ЦК, сиял вишневым лаком мой «Студебеккер». Красивая машина. Мощная.

И абсолютно бесполезная.

Спустившись во двор минут через двадцать, я убедился в этом лично. Щелкнув ногтем по стеклу приборной панели, я с тоской посмотрел на стрелку уровня топлива. Она лежала на ограничителе, мертвая, как надежды троцкистов.

— Что, Леонид Ильич, не заводится? — участливо спросил подошедший Устинов.

— Заводится-то она с полпинка, — мрачно буркнул я. — Только ехать ей не на чем. Бак сухой.

Я оглядел пустой двор. В 2024 году я бы просто заехал на заправку, купил кофе и залил полный бак 95-го. В 1934 году в Москве коммерческих АЗС не существовало как класса. Бензин был кровью государства, и распределялся он строго по лимитным книжкам.

«Вот она, гримаса социализма. У меня в собственности — роскошный лимузин, подарок американских капиталистов. Но я не могу его заправить. Не могу купить масло. Если лопнет шина — я не смогу купить новую. Частная собственность здесь — это не привилегия, это обуза. Система отторгает единоличника, как инородное тело».

— И что делать будем? — спросил Дима. — Пешком?

— Зачем уж прямо «пешком»? — я захлопнул тяжелую дверь «американца». — На казенной «Эмке». Поехали в Кремль, к Самсонову. Будем сдаваться Советской власти.

* * *

Тимофей Петрович Самсонов, Управляющий делами ЦК партии, иногда казался мне настоящим человеком-функцией.

Казалось, он родился сразу в нарукавниках и с инвентарным номером на лбу. Его кабинет был стерилен: ни пылинки на зеленом сукне, карандаши в стакане заточены так, что ими можно колоть лед, а взгляд водянистых глаз выражал вечную озабоченность сохранностью социалистического имущества.

Мы вошли без стука. Самсонов, не вставая, кивнул на стулья.

— Слушаю вас, товарищ Брежнев. У меня пять минут. Потом у меня инвентаризация в Совнаркоме.

— Дело государственной важности, Тимофей Петрович. Моему заместителю негде жить. Ночует в кабинете. Это подрывает работоспособность ключевого сотрудника. Я писал вам заявление полторы недели назад, но не получил так сказать, обратной связи.

Подняв очки на лоб, Трофим Петрович сосредоточенно уставился в высокий кремлевский потолок.

— Помню, было заявление. Где оно у меня… таак…

Покопавшись в кипе бумаг на столе, упраделами вскоре нашел искомый документ. Самсонов брезгливо взял листок двумя пальцами, словно тот был заразным, бегло окинул его взглядом.

— Жилплощадь… — он скривился, будто у него заболел зуб. — Леонид Ильич, вы же знаете ситуацию. Аппарат разбухает, фонд переполнен. Делегаты съездов, коминтерновцы, старые большевики, специалисты… У меня иной раз люди в коридорах спят. Свободных метров нет.

Он вернул бумагу мне.

— Но это ценный специалист! — нажал я. — Я лично ходатайствую.

— Ходатайствуйте хоть перед Господом Богом, — сухо отрезал управделами. — Квартир от этого не прибавится. Я не строитель, я распределитель. А распределять нечего.

Он помолчал, видимо, оценивая мой статус «вхожего к Хозяину», и смягчил тон:

— Хотите совет? Идите к Енукидзе. Авель Софронович курирует ЦИК и правительственные дома. Дом на набережной, новые дома СНК — это его епархия. Если он визу поставит — я найду ордер. Без его подписи — извините.

— К Енукидзе, значит… — я прищурился. — Добро. Зайду. Но есть второй вопрос.

— Слушаю.

— Автомобиль.

Лицо Самсонова закаменело еще больше.

— Я слышал, — проскрипел он. — Ваш «Студебеккер». Личный подарок. Поздравляю. Только причем тут Управление делами?

— Машина стоит. Бензина нет. Мне нужны талоны, бокс в гараже ЦК и прикрепленный механик. Я не могу заниматься государственными делами, бегая по Москве с канистрой.

Самсонов аж подпрыгнул в кресле.

— Вы в своем уме, товарищ Брежнев? — его голос сорвался на фальцет. — Вы хотите поставить частную машину на государственное довольствие? Это растрата! Нецелевое использование фондов! Прокурор меня посадит, а вас из партии исключат. Леонид Ильич, голубчик, простите великодушно, но — нет. Ни литра казенного бензина частнику не дам. И не просите.

И, совершенно уверенный в своей правоте, он победно скрестил руки на груди, превратившись в само воплощение непробиваемой бюрократической стены.

Я выдержал паузу, разглядывая его побагровевшее лицо.

«Ну что ж, Тимофей Петрович. Шах и мат».

— Вы меня не поняли, — мягко, почти ласково произнес я. — Я не прошу обслуживать мою машину. Я хочу от нее избавиться.

Самсонов моргнул.

— Как избавиться?

— Передать в дар. Безвозмездно. Государству. В лице Управления Делами ЦК ВКП (б).

И достал из папки заранее заготовленную дарственную.

— Машина переходит на баланс вашего гаража. Становится государственной собственностью. А вы, как рачительный хозяин, принимаете ценный актив. И тут же, приказом по гаражу, закрепляете этот автомобиль за заведующим сектором Брежневым Л. И. в качестве персонального служебного транспорта.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как тикают большие напольные часы в углу.

Самсонов медленно взял дарственную. Его глаза забегали по строчкам.

— Безвозмездно? — переспросил он, и в его голосе сквозь чиновничье рвение прорезалась алчность завхоза.

— Абсолютно. Новейшая модель. Восьмицилиндровый двигатель. Салон — кожа. Пробег — плевый, всего тысяча миль.

Лицо бюрократа разгладилось. Принять на баланс роскошную иномарку, не потратив ни копейки валюты — это было не просто законно. Это было по-хозяйски. А при известнйо ловкости, можно было поставить себе в заслугу.

— Ну… это совсем другое дело, — он достал ручку и, уже не морщась, придвинул