РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский
И тут же были люди. Мужчины. Сразу видно, работники. Сумки с инструментами у них. Одежда другая. Один рассмотрел казаков и сразу к ним, вернее к Акиму.
— Господин прапорщик. Извините, здравствуйте, — говорит он быстро, и прежде чем Саблин успевает ему ответить, продолжает: — Механик с опытом, любые ДВС, армейские грузовики знаю, как свою жену. Любые работы, кроме жестянки и электрики, беру ниже рынка.
Саблин сначала не понял, чего он хочет, а когда сообразил, так даже растерялся немного, а потом и отвечает, как бы оправдываясь:
— Слушай, друг, у меня нет ничего…
— Так транспорт-то есть, может, ремонт какой, может, мелкий? — продолжал человек. Было видно, что ему очень нужна работа. Да вот только у Акима её для него не было.
— Это не моё дело, я строевой командир… Взводный. Это тебе к нашему хорунжему Тарану. Да и техника у нас только что с завода, новая вся…
А тут их ещё один человек догнал:
— Прапорщик, работы по электричеству не нужны? С кодами работал, могу посмотреть, если что…
— Товарищи, нет… — Аким как можно мягче отвечал этим людям. — Нет, ничего не нужно. Я командир взвода. Мы строевая часть… У меня и казны нет…
— Да, видно, тут с работой беда, — догадывались казаки, глядя на несколько десятков подобных мастеров, что стояли вдоль дороги.
— А у нас бы пригодились, — замечает Галимзянов.
Да, это так, в станицах на той стороне болота рабочие руки были нужны всегда. И дома́ строить, и для другого всякого. Но тут вдруг Верёвко и говорит товарищам:
— Да кто же отсюда поедет в наши страсти?
— А чего же не поехать? — отвечает ему второй радист и электронщик взвода Михаил Егоров. — У нас хорошо.
— А чего у нас хорошего? — не унимается молодой снайпер. Он уже начинает раздражать Акима. — Бабы у нас все в пыльниках, все в этих намордниках, рогоз поганый, опять же зной этот… А ещё мошка, пауки и Бог знает что… А тут, — он как будто специально злит старших товарищей, ещё и рукой вокруг обводит, — жары нет, мошки нет, красной пыли нет, бабы почти раздетые ходят, рис едят не только офицеры…
— А может, я и не хочу, чтобы всякие прохиндеи разглядывали моих дочерей, — замечает ему Галимзянов. — Пусть в КХЗ ходят, а вот замуж выйдут, так по дому пусть хоть нагишом гуляют, это уже мужнее дело будет.
— Да и вот так бегать, всякому кланяться: дядя, дай работы! — мне не любо, — тут же поддерживает его Егоров. — У меня вон тыква по два пуда вырастает, нарубил, на солнце натомил её, из неё на солнце сахар течёт… Чуть крахмала сверху бросил, чуть присолил — вкуснотища. Ешь не хочу. А нет, так на лодку сел, поплыл в болото — день посидел и привёз стекляшки на полрубля, и ни у кого ничего клянчить не нужно.
— И часто ты за день на полрубля рыбы брал? — интересуется тут Самойлович. И кажется Акиму, что он за Верёвко в этом споре встал.
— Ну, может, и не часто, — отвечает Егоров, — но такого не было, чтобы я из болота с пустыми руками вернулся.
— А яблоки?! — вспоминает Верёвко.
И разговор вспыхивает с новой силой, все в нём участие приняли, и, как заметил Саблин, поделились казаки по возрасту: старики за станицу, молодым станичникам город нравится.
«Это всё оттого, что бабы тут полуголые ходят. Вот это нашим дуракам в первую очередь любо».
Ну а как иначе, он и сам иную какую бабёнку, что проходит мимо, оглядывает. Только вот худые они все тут, от жары, что ли, — это минус. А вот загорелые плечи, лица, и светлые, выгоревшие на солнце волосы, — в этом было что-то привлекательное. А ещё не могло от казаков ускользнуть то, что местные женщины смотрели на них с интересом, не стеснялись и взглядов не отводили.
В общем, Акиму приходилось быть начеку и зорко приглядывать за своими людьми, особенно за молодёжью. Чтобы не увлекались.
Через час прогулки казаки вышли на удивительное место. До берега отсюда было недалеко, а всё пространство вокруг занимали странные сооружения. Четыре столба, накрытые сверху пластиковым навесом, и три старых, колышущихся на ветру старых полотнища в виде трёх стен. А под навесом… кровати в четыре яруса. Кроватей тех — на сто человек под каждым навесом. Тут же были пластиковые кабины туалетов и душевых, огромные контейнеры для мусора и печи. Здесь, под навесами и с полотнищами вместо стен, жили люди. Женщины, дети и старики. Канализация самая простая, в виде канав, что шли вниз к морю, вода…На одной из душевых кабинок был написан ценник «Три литра — одна копейка».
«Не сильно тут помоешься».
Столбы с проводами, в общем-то, были единственным намёком на цивилизацию. Казаки проходили мимо множества людей и почти не разговаривали. Женщины были чем-то заняты и из тени своих навесов и колышущихся стен смотрели на казаков с неменьшим интересом, чем казаки на местных. А дети так выбегали целыми стайками к странным прохожим.
— Дяди, а вы кто? — поинтересовалась одна девочка.
— Мы казаки, — говорил ей Егоров и тут же сам спрашивал: — А где же ваши отцы? Что-то не видно тут мужчин.
— На фабрике! — кричит один мальчишка.
— Они работают. Чтобы было чем за воду и шконки платить, — поясняла девочка. И продолжает: — А вы куда идёте? В рюмочную, что ли?
— Там видно будет, — отвечал ей Егоров, и станичники пошли дальше.
Прошлись, посмотрели они на такое житьё-бытьё, и тогда Галимзянов и спрашивает у Верёвко:
— Ну что, тебе всё ещё нравится город?
— Так мы города ещё и не видали! — откликается тот. — Бродим тут вокруг порта, а город там, — он машет рукой в сторону севера. — Я записи городов видал, там дома большие, красивые, даже на улицах деревья растут. Может, туда сходим?
— Время, — напоминает ему Саблин. — Нам через час десять уже в расположение вернутся надо.
— Тогда, может, поедим что из местного? — просят у него казаки.
— Поесть, конечно, можно, — размышляет Аким. — Только как бы такое найти, чем мы все не перетравимся.
— Надо риса попробовать, — предлагают ему подчинённые. Это понятно, тут рис вон повсюду, а у них в станице, или хоть на фронте, рис — это офицерская еда.
