Последний рубеж. Том 3 - Вадим Фарг

Это не было безоговорочным согласием. Но это не было и отказом. Это была наша маленькая, но очень важная победа. Первый, самый сложный и тяжёлый камень в фундаменте нашего будущего альянса был сдвинут с мёртвой точки.

* * *

Если поместье бояр Шуйских можно было сравнить с древней крепостью, высеченной из самой сути вековых традиций и суровой, непоколебимой чести, то резиденция князей Оболенских оказалась её полной, кричащей противоположностью. Она не пряталась в глуши векового леса, а наоборот, с вызывающим высокомерием возвышалась на высоком холме, откуда открывался захватывающий панорамный вид на бескрайние заснеженные поля и далёкие, манящие огни столицы. Огромные, отполированные до зеркального блеска окна от пола до потолка, сверкающие хромированные детали, белоснежный, холодный мрамор и тонированное стекло — абсолютно всё здесь было гимном современному богатству, гимном власти, которая измеряется не древностью рода, а количеством нулей на банковских счетах. Это было не родовое гнездо, согретое теплом поколений. Это был главный офис хищной, безжалостной и абсолютно бездушной корпорации, построенный для устрашения и демонстрации силы.

Нас встретил сам глава рода, князь Аркадий Павлович Оболенский, и его появление лишь усилило это гнетущее впечатление. В отличие от Шуйского, который носил простую, но добротную одежду, Оболенский был одет в безупречно сшитый по последней миланской моде костюм, его холёные руки с идеальным маникюром украшал массивный перстень, а на лице сияла радушная, но до того фальшивая улыбка, что от неё веяло холодом. Эта улыбка совершенно не доходила до его внимательных, цепких и холодных глаз, которые сканировали нас, словно оценивая товар. Он был похож на лощёного, сытого хищника, который уже мысленно прикидывал, с какой стороны лучше начать свою смертельную трапезу.

— Илья Романович! Людмила Семёновна! Какая несказанная честь для моего скромного дома! — его голос был мягким и вкрадчивым, он струился, словно дорогой шёлк, но я отчётливо чувствовал под этой бархатной тканью стальную, безжалостную хватку. — Весь свет только и говорит о вашей предстоящей свадьбе! И, конечно же, о ваших громких… успехах в Змееграде. Вы навели там немало шума, юноша, очень много шума.

Он провёл нас в просторную, залитую искусственным светом гостиную, где вместо старинных гобеленов с изображением сцен охоты на стенах висели огромные полотна с абстрактной мазнёй, а вместо массивной дубовой мебели стояли лёгкие, неудобные на вид дизайнерские кресла. Он вёл свою двойную игру с первого же слова, с первого жеста. Упоминая мои «успехи», он одновременно и хвалил меня за решительность, и тонко намекал на скандальную репутацию Мора, проверяя мою реакцию.

— Шум — это всего лишь неизбежное последствие серьёзных перемен, князь, — совершенно спокойно ответил я, принимая из его рук предложенный бокал с дорогим, терпким вином. Я почувствовал, как Люда едва заметно коснулась моей руки, посылая волну поддержки. — А Змееград, как вы знаете, слишком давно нуждался в этих переменах.

— О, с этим я не могу не согласиться, — с готовностью подхватил Оболенский, грациозно усаживаясь напротив. — Но, как вы знаете, не все перемены бывают к лучшему. А скорый визит Его Величества в наше княжество заставляет очень многих нервничать. Положение дел, как говорят в высших кругах, весьма… шаткое.

Он делал пробные уколы, словно фехтовальщик, пытаясь нащупать мою неуверенность, брешь в моей обороне, чтобы заставить меня оправдываться или нервничать. Я чувствовал его ауру — она была сложной, многослойной и неприятной. На поверхности — лоск, уверенность в себе, чувство превосходства. Но под этим тонким слоем, где-то глубже, я ощущал два других, куда более сильных и искренних чувства. Ненасытную, всепоглощающую жадность. И липкий, парализующий страх. Страх перед Гордеевым, который, в случае малейшего провала, без колебаний пустит в расход всех своих временных союзников. Я решил бить именно по этим двум точкам.

— Шаткое положение дел, князь, всегда открывает новые, порой головокружительные возможности для тех, кто умеет смотреть в будущее, — я сделал небольшой глоток, не отрывая взгляда от его глаз. — Например, сейчас на юге Змееграда мы заканчиваем строительство нового речного порта. Этот проект свяжет наше княжество напрямую с богатейшими южными торговыми путями, в обход старых маршрутов, которые контролируют… скажем так, не самые дружественные нам семьи.

Глаза Оболенского на мгновение хищно блеснули. Он, как никто другой, понимал, о каких баснословных деньгах и о каком влиянии идёт речь.

— Этот порт, — небрежно продолжил я, словно делясь незначительным светским секретом, — в кратчайшие сроки станет главным транспортным и торговым узлом всего региона. И, разумеется, ему понадобится надёжный партнёр. Управляющий. Кто-то с безупречной деловой репутацией и обширными связями, кто будет способен обеспечить бесперебойную работу и, само собой, получать с этого соответствующую, очень весомую долю.

Я сделал эффектную паузу, позволяя ему в полной мере осознать весь масштаб и всю дерзость моего предложения. Я не просил его о помощи или союзе. Я предлагал ему бизнес. Невероятно выгодный, почти фантастический бизнес, от которого не откажется ни один здравомыслящий человек.

— Весьма… амбициозный проект, Илья Романович, — осторожно произнёс он, отчаянно пытаясь скрыть свой проснувшийся интерес за маской вежливого аристократического любопытства. — Но, как вы сами понимаете, в такие нестабильные времена подобные инвестиции требуют самой тщательной оценки всех возможных рисков.

Вот он. Момент истины. Он клюнул.

— Безусловно, — легко согласился я, и моя улыбка стала чуть шире, но при этом заметно холоднее. — Именно поэтому я ищу надёжных партнёров здесь, в нашем родном княжестве. А не, скажем, в Новознацке. Хотя, как мне недавно докладывали мои люди, у вас и там есть весьма… влиятельные друзья.

Его натянутая улыбка застыла, а потом и вовсе сползла с лица. Рука, державшая бокал, на долю секунды дрогнула, и рубиновое вино едва заметно плеснулось на белоснежную манжету. Он понял. Он понял, что я знаю. Знаю о его тайных переговорах с людьми Гордеева, о его попытке усидеть на двух стульях.

Я медленно и демонстративно поставил свой бокал на стеклянный столик.

— Я очень ценю людей, которые умеют правильно оценивать риски, князь, — произнёс я, и мой голос, тихий и ровный, прозвучал в наступившей гнетущей тишине, как щелчок оружейного затвора. — И что ещё важнее, вовремя делают правильную ставку.

В его глазах я наконец увидел то, что так долго искал. Не уважение, как у старого воина Шуйского. А холодный, трезвый, расчётливый страх. Он понял, что перед ним не наивный юнец, которого можно обвести вокруг пальца красивыми словами. Он понял, что я игрок, который видит всю доску целиком. И который не боится жёстко убирать с неё чужие фигуры, мешающие игре.

— Я… я