Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Мама Шиммельхорн была смягчена. Она спросила, как долго Папа может отсутствовать, и ей ответили, что это непредсказуемо, но, судя по его прошлым успехам, это наверняка займёт не более нескольких недель. И когда же герр доктор планирует принять нового работника?

— Мой личный самолёт заберёт его послезавтра, как можно раньше. Вас это устраивает, фрау Шиммельхорн?

Она ответила, что это её вполне устраивает, так как это именно та дата, на которую запланирован её собственный отъезд на свадьбу Минны Швегельхаймер и, увидев шанс не только сэкономить немного долларов, но и продолжить надзор за мужем ещё какое-то время, сообщила, что, возможно, могла бы полететь вместе с ним.

Доктор Румплер колебался, но лишь мгновение. Её благосклонность, несомненно, стоила того, чтобы сделать крюк до Швейцарии. Папа Шиммельхорн застонал, но согласился. Когда всё было улажено, они завершили разговор, обменявшись многочисленными заверениями во взаимном почтении.

— Хорошо! — триумфально воскликнула Мама Шиммельхорн, возвращаясь в гостиную. — На этот раз йа уезшаю унд не беспокоюсь о голых девицах! У такого феликого шфейцарского банкира, как этот дер почтенный герр доктор, нет фремени на глюпости — только дела.

Она добродушно усмехнулась и села. Густав-Адольф с утробным «Мрр-яу!» запрыгнул к ней на колени. Она погладила его.

— Ты хороший кот, Густав-Адольф, — доверительно сообщила она ему. — Трудишься фесь день унд даше ночью, лофишь мышей, не то что некоторые наши знакомые... — Она вдруг выпрямилась. — Доннерветтер! Чуть не забыла! У меня для тебя есть подарок, чудесный подарок от миссис Лаубеншнайдер.

Мама пошарила в своём чёрном ридикюле, расшитом бисером.

— Она из этих, как их назыфают, пенсильфанских немцефф, унд знает фсё про федьм унд заклятия, а теперь смастерила моему Густаву-Адольфу отличный ошейник от блох.

— Ошейник? — фыркнул Папа Шиммельхорн. — Для Густава-Адольфа? Никогда! Он не станет его носить.

— Глюпости! — Она вытащила ошейник. Казалось, он был сплетён из разноцветных шёлковых нитей, конского волоса и тончайшей серебряной проволоки; в узор были искусно вплетены не менее дюжины колдовских знаков. — Фидишь, Густав-Адольф, сколько маленьких знакофф миссис Лаубеншнайдер сюда поместила? Они отпугифают фсяких призракофф унд чертей, а не только блох.

Она заманчиво подержала его перед Густавом-Адольфом. Тот обнюхал вещь — сначала подозрительно, затем с нарастающим интересом. Внезапно, с громким «Мрр-ау!», он сам просунул в него свою огромную морду и остался сидеть, громко мурлыча, пока Мама заканчивала возиться с застёжкой.

— Фидишь, как он горд? — проворковала она. — Он знает, щто это медаль за усердную работу унд лофлю фсех мышей.

С сожалением, но весьма благоразумно, Папа Шиммельхорн отложил свои планы по соблазнению мисс Блатник и решил приберечь свои часы с кукушкой для более благоприятного случая. Весь следующий день он провёл, готовясь к путешествию и выслушивая отточенные нравоучения Мамы Шиммельхорн о грязных стариках, которые упорно гоняются за неизменно голыми женщинами, когда им следовало бы думать о том, как попасть в рай после смерти.

Она сменила тему лишь дважды: сначала чтобы отчитать его за кражу «Набора юного электронщика» (для детей 9-12 лет), который должен был стать подарком на день рождения их малолетнему родственнику Вилли Фледермаусу, а затем чтобы доказать, как глупо с его стороны даже думать о том, чтобы брать с собой Густава-Адольфа. Она заявила, что кот должен остаться дома, ловить мышей и кормиться у миссис Клаузевиц. Впрочем, сама миссис Клаузевиц эффектно пресекла эту идею, позвонив и обвинив Папу Шиммельхорна в том, что он подсылает кукушек, чтобы портить её телепередачи. Когда же Мама Шиммельхорн притворилась, что ничего не понимает, та истерически закричала, что это она его подговорила.

В итоге Папа Шиммельхорн засунул в багаж трёх свежих игрушек-мышей с кошачьей мятой и спрятал ошейник от блох и порчи в карман куртки. Его супруга тем временем уложила кошачий лоток и большой мешок наполнителя в огромную сетчатую сумку, объяснив, что это для Густава-Адольфа в самолёте. Рано утром на следующий день элегантный реактивный «де Хэвиленд» забрал всю троицу в аэропорту и, несмотря на ругань и ворчание Густава-Адольфа, немедленно взлетел. Папа Шиммельхорн путешествовал по британскому паспорту, который когда-то выхлопотали для него Пенг-Плантагенет.

Вскоре Густав-Адольф уютно устроился в роскошном мягком кресле самолёта и самозабвенно принялся терзать одну из мышек с мятой, катаясь на ней и издавая вопли кошачьего экстаза. Мама Шиммельхорн порылась в саквояже, достала какое-то фиолетовое вязание и позволила стуку спиц расставлять знаки препинания в её бесконечных морализаторских рассуждениях.

Что касается её супруга, то ему удалось скрыть разочарование от того, что вместо двух-трёх хорошеньких стюардесс-кошечек на борту оказался лишь пухлый, румяный и крайне манерный стюард. Какое-то время он утешал себя тем, что разглядывал облака и вспоминал более приятные путешествия — например, полёт в Гонконг, где его так искусно развлекали прелестные и изобретательные мисс Киттикул и Мактавиш. Время от времени он вздыхал. Затем, забывшись, попытался развлечься, проверяя свои часы с кукушкой, пока не понял, что супруга перестала вязать.

— Фот значит как! — Пронзив его ледяным взглядом, она угрожающе постучала по ручке зонтика. — Значит, бедная миссис Клаузевиц, мошет, и не сумасшедшая фофсе? Ах, ну погоди...

В этот момент вышел второй пилот и пожаловался, что какой-то электронный прибор создаёт помехи для навигационных приборов.

Последовало долгое гробовое молчание. Стюард подал ланч. Время тянулось. Стюард подал полдник. Время шло ещё неохотнее. Густав-Адольф с презрительным видом воспользовался лотком, разбросав наполнитель по дорогому ковровому покрытию.

Стюард подал ужин, и Мама Шиммельхорн открыла пакет со свежей печенью, которую прихватила для кота. Она ела свой обед сурово; Папа Шиммельхорн свой — удручённо; Густав-Адольф сожрал печень и заорал, требуя добавки. Стюард начал убирать посуду.

Затем по внутренней связи раздался голос пилота, сообщивший на французском, что через десять минут они совершат посадку в Люцерне.

— Люцерн! — воскликнула Мама Шиммельхорн. — Это потому, что Минна шифёт так близко. Это устроил дер добрый герр доктор, который яфляется дшентльменом, ф отличие от тебя.

Она засуетилась, собирая вещи и читая мужу лекцию о том, что он должен беспрекословно выполнять всё, что скажет герр доктор.

— Ха! — добавила она напоследок. — Будь он ф сфоём уме, то запирал бы тебя ф подфал на ночь!

Стюард помог им с ремнями безопасности; самолёт коснулся земли; дверь открылась, выдвинулся трап. Почти сразу на