Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

— Йа, йа! Этим фечером он улетит, унд поэтому прямо сейчас йа отнесу тебя ф дер бутыли на дер курган, потому што он сказал, што фозьмет тебя с собой.

Бедный встревоженный Хамфри умолял его повторить, что это правда, и когда его заверили, что это действительно так, он был настолько потрясён, что на несколько мгновений расплакался. Мама Шиммельхорн погладила его по голове, утешая.

— Скоро фы окашетесь фнутри дер космического корабля, — пообещала она ему, — но Папа фас туда не повезёт. Папа, — она свирепо посмотрела на мужа, — останется прямо здесь, ф дер башне, где нет голых женшшин, унд займётся упакофкой фешшей. Йа сама отнесу фас к дер джекемзигам.

— Молю, не будьте к нему слишком суровы, дорогая, любезная леди! — взмолился Хамфри. — Он полон жизненных сил и поистине благороден в своём благодеянии! — Он вытер глаза крошечным носовым платком и высморкался. — Но всё же не важно, кто меня туда отнесёт. Достаточно думать о том, что скоро эта жалкая шелуха, это искусственное тело, державшее меня в своих ужасных путах столько лет, увянет, рассыплется и развеется на прекрасных космических ветрах. Да, оно исчезнет, как завтрашние одуванчики! Добрый мейстер Шиммельхорн, я обязан вам всем! Как, как мне отблагодарить вас?

Папа Шиммельхорн уже готов был попросить его повторить формулу любовного зелья, которую он так некстати забыл. Однако вовремя поймал взгляд жены.

— Фы уше сделали достаточно, маленький герр Хамфри. Если бы не фы... — Он снова поймал взгляд Мамы Шиммельхорн и замолчал. — Не беспокойтесь. Фсё ф порядке.

Пока они с Хамфри прощались с бурными выражениями сожаления, привязанности и уважения, Мама Шиммельхорн позвонила фройляйн, сказала, что у неё есть прощальный подарок для джекемзигов, и попросила одолжить ей Исмаила и универсал для поездки к кургану. Затем Хамфри попрощался с ней и с Густавом-Адольфом, который услужливо потёрся об него, мурлыча.

— А теперь, добрые друзья, — сказал он, — вы можете снова вернуть меня в эту бутыль, теперь уже совсем не отвратительную. Прощайте навсегда!

Мама Шиммельхорн сделала, как он просил; убедилась, что пробка забита плотно и положила бутыль в саквояж Папы Шиммельхорна вместе с фляжкой медового бренди.

— Собирай фсе свои пошитки, — скомандовала она. — Йа сейчас фернусь.

Она взяла саквояж, и мгновение спустя дверь за ней закрылась.

Папа Шиммельхорн был подавлен. Он чувствовал, что потерял друга и союзника. Даже Густав-Адольф косо посмотрел на него, угрюмо проворочав что-то на кошачьем. Не принесло ему утешения и то, что через несколько минут Сарпедон Мавронидес постучал в дверь, чтобы попрощаться с ним, пожелать ему всего хорошего и вручить памятный подарок о его недолгом правлении на Малом Палеоне — одну из огромных раковин, которые трубили при его инвеституре и на различных церемониях, в которых он принимал участие.

— Жизненные взлёты и падения следует принимать философски, — заявил Мавронидес. — На протяжении всей истории люди внезапно возносились, а затем так же внезапно оказывались низвергнутыми. — Он торжественно процитировал строки из греческой трагедии о падении принцев. — Вы не должны винить её высочество, которая непогрешима и потому не заслуживает порицания.

— Конечно нет, герр Зорба, — сказал Папа Шиммельхорн. — Это была не её фина. — Он с тоской вспомнил ночи в спальне принцессы. — Йа хорошо профёл это фремя, пока оно продолшалось.

Мавронидес удалился, пообещав приехать в гости в Нью-Хейвен, если позволит туристический бизнес, а Папа Шиммельхорн занялся сбором своих вещей, пока не вернулась жена, что она сделала как раз к ужину.

Служанки, принёсшие его, накрыли на стол и обслуживали их молча и вежливо. Над приготовлением этой трапезы изрядно постарались, и Мама Шиммельхорн дала девушкам на чай по швейцарскому франку каждой. Но за всё время еды она не проронила ни слова, и Папа Шиммельхорн с облегчением вздохнул, услышав в тот момент, когда они заканчивали, как во дворе опустился вертолёт.

Обратный путь в Нью-Хейвен не был для него приятным. Всю дорогу на реактивном самолёте Готфрида Румплера, который вместе с герром Грундтли ждал их на Крите, он не смел сказать ни слова хорошенькой кошечке, служившей там стюардессой. В ту ночь у Мамы Шиммельхорн и Густава-Адольфа была отдельная каюта, а на следующий день они чопорно сидели через проход от него, рассказывая герру Грундтли о грехах и проступках Папы.

Поэтому, когда аэропортовское такси наконец доставило их к дверям и Папа затащил чемоданы на крыльцо и в гостиную, он со значительным облегчением обнаружил ожидавшего их Малыша Антона. Ни он, ни Мама Шиммельхорн ничуть не удивились тому, что Малыш Антон проник в дом, так как они были досконально знакомы с талантами, которые помимо прочего обеспечили ему такой успех на поприще контрабанды. Мама Шиммельхорн была в восторге. Она была разочарована, когда он не смог сопровождать её в её миссии, и — поскольку ошибочно считала его честным, религиозно настроенным молодым человеком — с нетерпением ждала возможности заполучить его в качестве слушателя. Она настояла, чтобы он остался у них хотя бы на день-два.

Малыш Антон сказал ей, что с удовольствием останется на ужин, который по его настоянию принесли из китайского ресторана, но любой более длительный визит придётся отложить до его возвращения из Монреаля, куда он отправлялся в ту же ночь по делам Пенг-Плантагенета. Он пообещал, что вернётся очень скоро.

— Окей, — сказала она с сожалением, — зфони китайцам, а йа после этого позфоню миссис Хундхаммер унд дер пастору унд миссис Лаубеншнайдер унд сообшшу им дер хорошую новость. — Она свирепо посмотрела на Папу Шиммельхорна. — Убери шмутки, — скомандовала она, — унд будь полезен для разнообразия. Накрой на стол, штоб Малыш Антон мог сесть поушинать.

Папа послушно сделал то, что ему велели. Телефонные звонки были сделаны. Прибыл ужин — весьма достойный, благодаря опыту Малыша Антона и его китайским связям.

Они поели, и на протяжении всей трапезы Малыш Антон слушал крайне предвзятый рассказ о том, что произошло на Малом Палеоне. Зная своего двоюродного деда, он умел понимать невысказанное, и порой ему стоило больших усилий не прыснуть со смеху с возгласом: «Уи-уи-у!». При каждой возможности он подмигивал Папе Шиммельхорну, чтобы подбодрить его.

Затем, после ужина, пришли Хундхаммеры и миссис Лаубеншнайдер, чтобы услышать радостную весть