Эра Бивня - Рэй Нэйлер

На черном рынке цены на такие бивни просто заоблачные. Если дело выгорит, никому из них больше не придется проработать ни дня. Всем хватит на безбедную жизнь, причем не только в Москве, но и в далеких городах-легендах – Лондоне, Нью-Йорке, – откуда никто еще не возвращался. То были даже не города, а другие планеты, другие миры.

Но для начала надо выбраться. Оставить эту жизнь позади: затхлую вонь браконьерских палаток, чумазые лица пьяных охотников, сломанные руки-ноги, случайные огнестрельные ранения, смерти в ледяной воде…

Святославу было шестнадцать, и он уже много лет не видел ничего другого. До маминой смерти его жизнь проходила среди угрюмых городских коробок: тускло освещенный, заваленный мусором подъезд с облупленными стенами, морозные цветы на окнах спальни, ржавая детская площадка. А потом мать попала в больницу, она лежала на койке, хрупкая и тонкая, словно проваливалась в собственный скелет… словно ее кости втягивали и поглощали плоть.

Раньше отец редко бывал дома. Вваливался в дверь, неся шум и хаос, непременно привозил с собой приятелей и охотничьи трофеи: трупы убитых животных. Строил планы, смазывал винтовку. Не родитель, а миф. Ожидание, встреча, очередной отъезд.

Святославу было тринадцать, когда мать умерла. Как только ее положили в яму, выдолбленную в мерзлой земле, он стал ездить на охоту с отцом. Больше деваться ему было некуда.

Говорили, что отец – лучший охотник на тысячу километров, но Святослав видел лишь хаос, грязь и смерть. Чтобы охотиться, думал он, много ума не надо: берешь оружие, едешь в лес, ждешь. А потом убиваешь тех, кто оснащен хуже тебя.

Ждать просто, если уметь определять направление ветра и знать основы маскировки. Освоить эти навыки можно за один сезон. Единственное настоящее преимущество человека в лесу – это огнестрельное оружие, а стрелять из него – дело нехитрое, любой идиот научится. Большинство умеющих и есть идиоты. Святослав умел стрелять с раннего детства. Отец, изредка появляясь в их с мамой жизни, обязательно находил время, чтобы отвезти сына на стрельбище и сунуть ему в руки маленькую винтовку, из которой он сам когда-то палил по банкам. Для стрельбы, как и для ходьбы, требовалась только работа мышц.

Куда более сложная задача для охотника – сохранять трезвость и бдительность. Быть всегда начеку, убивая животных ради денег, и не сгинуть в бесконечной тайге, среди роящегося комарья, в трясине, тянущей с ног сапоги. По ночам спать, а не глушить водку и не бродить потом пьяным по лесу. Именно пьянство приводило к несчастным случаям и смертельным травмам.

Поначалу казалось, что пили браконьеры от скуки, но на самом деле – от омерзения. Пили, чтобы в хмельном мороке не замечать грязи, вони немытого тела и крови, чудовищности своих дел, бессмысленности и напрасности происходящего.

Все действительно было напрасно. Их часто грабили бандиты, такие же отчаявшиеся и опустившиеся люди, как они сами. Но они умудрялись потерять вырученное и без бандитов: становились жертвами мошеннических схем, проигрывали деньги в карты, отдавали любовницам, которые потом исчезали. А могли просто с перепоя выронить конверт с выручкой из кармана.

Ни один из браконьеров, рыщущих по тайге, или охотников за бивнями, что размывали гидропомпами вечную мерзлоту, не разбогател: все они рано умирали. Все ложились в землю несолоно хлебавши.

Или, быть может, отправлялись в Нижний мир, где царил Нга. Такое объяснение было ничем не хуже прочих.

Святослав надел гарнитуру, поднял в воздух дрон – крошечный прибор размером и весом с пчелу – и стал наблюдать через его камеры за собственным зеленым силуэтом на дисплее. «Мулов» тепловизор почти не видел, лишь на месте основных узлов виднелись бледные потеки тепла – пятна на фоне темной земли, чуть более яркие, чем трава. Траву Святослав все же различал, потому что она была немного теплее земли, а еще неподалеку от лагеря расползался ярко-изумрудными венами термальный источник, о существовании которого они не догадывались.

Где-то во мраке, на темно-зеленом экране этого прибора ложного зрения, покоились туши двух убитых ими мамонтов. Святослав хотел на них взглянуть, зная, что туши теперь едва различимы на фоне травы. Тепло покинуло их. С высоты дрона это было бы мирное и безмятежное зрелище. Они уже сливались со степью.

Возможно, если увидеть их такими – упокоенными, – эта картина сотрет из памяти воспоминания об убийстве: кошмарный трубный рев мамонтов, встающих на дыбы от боли, страх в глазах младшего, когда пуля за пулей входили в его тело и он неуклюже метался из стороны в сторону, не понимая, где враг, пока не рухнул без сил на колени.

Старший, более крупный, заметил охотника по имени Сергей и бросился на него, а тот побежал прочь, споткнулся и упал. Ему конец, подумал Святослав, но нет, Сергей с трудом поднялся, побежал и упал опять, как в сцене из фильма ужасов, когда персонаж убегает от монстра.

На помощь пришел отец Святослава: он вогнал крупнокалиберную пулю мамонту в глаз. Тот рухнул наземь в кровавой дымке, и в его предсмертном стоне был слышен гнев самой земли – ненависть к человеку во всех его проявлениях.

Святослав помогал отрезать бивни. Пока он рубил и пилил длинные изогнутые рога, внутри у него было тихо и пусто; никаких эмоций, полная отрешенность. Почти покой.

И лишь после, когда остальные оттаскивали бивни и приторачивали их к «мулам» толстыми ремнями, Святослав ушел за курган, уткнулся лицом в траву и зарыдал. Он плакал отчаянно, истошно, затыкая рот травой и землей, чтобы никто не услышал. Потом его начало трясти; тело казалось пустым и летучим.

Святослав закутался в пластипуховое одеяло, поднял дрон повыше и, описав большой круг, плавно спустил его к палатке. На зеленом дисплее та светилась, точно мешок с тлеющими углями; силуэты людей сияли внутри ярко-зелеными размытыми пятнами. Дрон замер на месте и прислушался.

– Да я ему не запрещаю бухать-то, – говорил Дмитрий. – Он сам не хочет! Ну и хорошо. Вам ли не знать, что это такое… Как начнешь, так и кончишь. Я своему сыну такого будущего не хочу. Пусть кончит как-нибудь иначе. И желательно – подальше отсюда.

– За тридевять земель, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, – сказал Мюсена.

Пьяный смех.

– Вроде того, ага. Смотрю, ты неплохо знаешь русские сказки, для ненца-то.

– У меня отец был русский.