Рассказы 9. Аромат птомаинов - Дмитрий Николов

Как-то раз он проснулся от странного потрескивания и увидел бабушку, стоящую над его кроватью. Она просто смотрела на подросшего внука, и тот вдруг почувствовал, как ужас сковывает его с ног до головы. Он сделал вид, будто не понимает, что происходит, перевернулся на бок и прикинулся спящим. А старуха продолжала стоять над ним. Она что-то шептала. Потом перешла к кровати Витиной мамы, разломала над ее лицом вроде бы прутик и продолжила бормотать. Виктор с трудом различил слова.

– Ива гнется, гнется, но мне поддается. Так и ты – дурака не валяй, мою волю исполняй. Слово мое лепко и крепко.

До самого утра он так и не уснул. Слышал, как бабка вернулась в постель и вскоре захрапела. Он все думал и думал, что же такое она читала, и ответ напрашивался сам собой: то был заговор, чтобы никто ей слова поперек не мог сказать. Витя почувствовал, как его переполняет злоба.

Дверная ручка один раз дернулась, и все снова стихло. Виктор сжал кулаки. То, что находилось с той стороны, не было хозяйкой квартиры. Никогда не было.

Он вспомнил, как позвонил в самую обшарпанную дверь на этаже. Шаркающие шаги послышались не сразу – и понятно. Он видел, с каким трудом старуха час назад возвращалась домой. Она еле волочила распухшие ноги.

– Кто там? – голос из-за двери прозвучал неожиданно бодро.

– Проверка газопровода, – отозвался Витя. Дверь открылась.

– Проходите, молодой человек.

Виктор шагнул в квартиру, готовясь ощутить знакомый запах. Там, где жили одинокие старики, пахло всегда похоже. Корвалолом, старыми тапочками, пылью, старым постельным бельем, иногда мочой – человеческой или кошачьей. В ухоженных квартирах запах аммиака отсутствовал, но в остальном все то же самое. Старики пахли стариками. В попытке заглушить этот аромат они обливались терпкими духами, мужчины – одеколоном. Но и сами эти тяжелые, крепкие ароматы уже были атрибутом старости.

Здесь пахло так же, да не так. Это смутило Виктора – он привык к повторяющимся декорациям, но не отступать же теперь.

Так и не поняв, чем же пахнет в квартире, он прикрыл за собой дверь.

Старуха повела его на кухню, тесную, маленькую. Здесь пахло супом, на столе лежала розовато-влажная разделочная доска. На плите – прикрытая крышкой большая кастрюля.

– Ну, смотри, – до странности дружелюбно сказала старушка. Виктор подошел к плите. Запах супа усилился.

Он сделал вид, что рассматривает газовые трубы, попросил табуретку – проверить воздуховод. На самом деле Виктор примеривался. Рассматривал хозяйку.

Та была невысокой, полной. Маленькие очки на носу. Походка тяжеловесная, ноги – сетка вздувшихся вен, распухшие, ступни едва помещаются в домашние тапочки.

Виктор отвернулся, мельком глянул-таки на трубы и снова развернулся к хозяйке. Хотел было сказать, мол, старые они у вас, только выкрашены сверху серебристым, а взорваться могут в любой момент… но позади никого не было.

Старуха исчезла бесшумно. Виктор удивленно огляделся.

– Эй! – позвал он. – Вы куда ушли-то?

– Тяжело стоять, милок, – отозвались из глубины квартиры. – Ты пройди в комнату.

Виктор постоял еще мгновение, а потом, повинуясь внезапному любопытству, приподнял крышку кастрюли. Это было глупостью – он не подумал взять прихватку, и нагретый металл обжег пальцы. Крышка со звоном упала обратно, а он лишь мельком успел увидеть наваристое содержимое. Что-то смутило его… но толком рассмотреть Виктор не успел.

«Ты тут зачем?» – мысленно обругал он себя, сунув обожженные пальцы под холодную воду.

Он снова вернулся в настоящее, туда, где сидел в бабкиной ванной.

Дверная ручка застыла на месте. С той стороны было тихо, ни вздоха, ни шороха. Виктор закрыл глаза. Он вдруг понял, что именно привиделось ему в той кастрюле, но лучше б не понимал.

Кажется, там было чье-то лицо. С белым сварившимся глазом, вывалившимся из глазницы. Теперь он видел его отчетливо – или воображал. Раздутое, покрытое пленкой жира. Черты различить не представлялось возможным, но почему-то Виктору казалось, что это было лицо самой хозяйки квартиры.

Его размышления прервало царапание в дверь, и Виктор заскулил сквозь капроновый кляп, сам начав скрести кафельный пол ногтями, будто надеясь провалиться сквозь него к спасению.

Второй раз в жизни он так боялся.

Отнимать чужие жизни было не страшно. Дать выход накопившейся ненависти, обрушив ее на посторонних людей, оказалось совсем просто.

Но сейчас ненависть целиком уступила страху.

Ему было уже не вспомнить детали – та ночь была похоронена глубоко в подсознании – но один раз Виктору довелось испугаться примерно так же, как сейчас. В ночь, когда умирала его родная бабушка.

Они все были в одной комнате. Мать спала, обессиленная, а бабка лежала в своей кровати, но Витя знал, что она не спит. Он спиной чувствовал ее взгляд – тяжелый, щекочущий ему середину хребта. Ему было почти восемнадцать. Он все еще жил с этими женщинами и все еще подчинялся установленным правилам. Силы воли – или в том был виноват заговор? – не хватало, чтобы сопротивляться ее власти. И на то, чтобы уйти из дома. Но оставалось не долго. Скоро ее не станет, и он освободится.

– Витенька-а, – вдруг позвала бабка. – Ви-итенька-а.

Он похолодел, попытался сделать вид, что спит и не слышит.

– Иди сюда. Сюда иди. Подойди, – монотонно бубнила та. Ненавидя себя, он поднялся и медленно подошел к ее кровати. Старуха поманила его рукой – наклонись пониже. Он послушался.

И тут она схватила его за уши и с силой притянула к себе, слюнявым поцелуем впиваясь в губы. Он мысленно закричал, упираясь ладонями в полные старухины плечи, но те как будто засасывали его ладони, а дурно пахнущий рот вытягивал дыхание. Виктор обреченно замычал, и тут она его отпустила.

Он рванул к туалету, и там его вырвало. А когда выпрямился, стоя на коленях, увидел мать.

– Бабушка умерла, – тихо сказала она. – Руки уже остыли. А мы и не заметили.

Старуха, к которой он заявился сегодня, жила неплохо. Когда он вошел в комнату, машинально вытирая о рубашку мокрые пальцы, то увидел в похожем на саркофаг серванте большой самовар. Нарядный, узорчатый, с эмалевыми украшениями.

Хозяйки не было.

– Вы где? – окликнул ее Виктор, с досадой сунув руку в карман и нащупывая капроновый комок.

– На самовар засматриваешься? – Он резко повернулся, изумляясь, как не заметил ее раньше. Пожилая женщина сидела в кресле, вытянув босые ноги с толстыми желтыми ногтями, и хитро смотрела на него. – У меня их два.

В глазах старухи он увидел облака катаракты. «Как она вообще может что-то видеть?»

Однако та смотрела прямо на него. И видела, куда смотрит сам гость.

– А второй где же? – невесть зачем