Рассказы 9. Аромат птомаинов - Дмитрий Николов
– Сынок! Лешенька, любимый мой, родненький!
Все поплыло перед глазами.
– Чего орешь? – Над Марией нависло скуластое курносое лицо. Саам ткнул оленей хореем, и они побежали быстрее.
– Кошмар приснился. Каждый раз один и тот же…
– Кошмары – это плохо, мне тоже снятся иногда. Потом весь день будто переваренная форель…
Мария дала Олави полтора дня форы, а после заплатила местному погонщику за оленей и велела запрягать сани.
Старый шаман, судя по всему, не был человеком особенно осторожным. Следы его бороздили глубокий снег, цепочка шла прямо, никуда не сворачивая. Саам по имени Рисстин оказался опытным следопытом. По отпечаткам широкостопых унт он определял, как давно здесь был шаман.
– Вон, гляди. Видишь – тут веточка сломана, а снегом не замело? – говорил Рисстин. – Полдня назад здесь был Олави. – Саам то подгонял оленей, то тормозил, чтобы держать дистанцию.
К полудню вторых суток пути упряжка налетела на камень, сани перевернулись, и испуганные олени чуть не разбежались в разные стороны. Саам отказался ехать дальше.
– Не пройдут здесь сани. Только пешком надо. Все, дальше сама.
– Но как же я… Ночью в лесу.
– Ты иди по следам Олави. Между вами час-полтора пешего хода. Нагони и держись чуть поодаль. Он старый, подслеповатый. А ночью к костру выйди – так, мол, и эдак. Шаман хоть и ворчун, да тоже человек, одну тебя не оставит.
На том Рисстин был таков. Мария тоскливым взглядом проводила саама, вздохнула, да и пошла потихоньку, след в след за Олави. Весь день шла, натерла ноги до кровавых мозолей, но все шагала, упрямая. И умереть бы ей посреди этих заснеженных лесов в глупой попытке догнать матерого шамана, но удача была на ее стороне! Где-то вдали послышался громкий хруст снега, поступь тяжелая, ни с чем не перепутаешь – Олави, родненький! Шаман шагал степенно, вразвалочку, будто шел к себе домой, а не брел по девственному безлюдному лесу. Мария сократила дистанцию, но все же предпочла держаться подальше.
Олави все брел и брел, без устали, как медведь-шатун, он мерно шагал, оставляя в снегу глубокие следы. Как занялась вечерняя заря, шаман принялся ломать сухие сосновые ветки, подбирать валежник и складывать у подножья большого камня. Целая куча дров набралась! Олави поглядел на свою работу, пробубнил что-то себе под нос, сел на корточки и достал из заплечного мешка маленького зайчика. Крошка, должно быть несколько недель отроду, испуганно нюхал воздух, прижав ушки.
Шаман поцеловал зверька, попросил у него прощения, а сам, как заправский волк, одним щелчком челюстей откусил зайчику голову. Кровь брызнула яркой струйкой, и Олави поспешил окропить ею камень. Следом положил на холодную глыбу бездыханную тушку и запалил костер.
– О, отец темный, Туонен-укко, – запел шаман. – Жизнь эту невинную возьми, это мой дар тебе. Дай мне пепел, чтобы обтер я им ноги – прийти к тебе, оботру лицо – и узнаешь ты брата во мне, руки испачкаю – чтобы дверь в твой дом отворить!
Олави уселся прямо на снег, запалил трубку и стал терпеливо ждать, пока тушка зайчика не превратится в черные угольки. Когда перестало вонять паленой шерстью, шаман лениво поднялся, растолкал палкой горячие головни и навис над камнем. Из кармана он извлек короткий нож пууко, резанул по пальцу и нацедил в ладонь алой юшки. Второй рукой взял в щепоть горстку пепла и растер в руках, измазал унты и оставил отпечатки на широком лице. Крякнув, шаман зашагал вокруг камня, сделал один круг, второй, а потом исчез, просто растворился в воздухе.
Мария бросилась со всех ног, боясь упустить след шамана. Обежала камень по кругу – ничего. Следы оборвались на третьем витке. Остался только один способ догнать Олави – повторить его ритуал.
Женщина подняла с земли сухую ветку шиповника, оторвала шип и с силой вдавила в палец, на кончике мизинца собралась густая капля. Кап-кап-кап: лужица в ладошке. Мария обмазала кровавым пеплом ноги, лицо и пошла вокруг камня. Один круг, второй, третий; тьма сгустилась и обволокла покрывалом, потащила куда-то сквозь невидимое пространство, пахнущее землей, червями и гнилью, а потом выплюнула с силой. Мария открыла глаза и увидела реку на дне ущелья. Над пропастью висел ветхий веревочный мост. Крепкий морозец кусал за щеки, но лед отчего-то не смог запереть полноводный поток. Острые, будто пики, волны то и дело выпрыгивали над гладью, вода бурлила и шумела. Любой мог найти могилу в этих неспокойных водах, но только не Олави: шаман аккуратно шел по воде, оставляя на поверхности грязные следы.
⁂
Кромка острой волны нет-нет да щекотала пятки Олави, но старый шаман знал наверняка: соблюдаешь правила – Манала тебя не тронет. Он неторопливо брел, уверенный в собственной неуязвимости. На том берегу его поджидало жуткое чудовище – голый по пояс здоровяк; лысый, как гладь озера, он не мог сомкнуть челюсти: мешали длинные железные зубы. Человек (существо) с полным ртом острых кинжалов правой рукой удерживал трех здоровенных псов, каждый в холке выше Олави.
– Уввв-мвмв-выв! – Монстр приветливо замахал ладонью-лопатой.
– Здравствуй, Талонмиес!
– Вым-бым-бым! – Талонмиес сложил пальцы кольцом и щелкнул себя по шее.
– Хо-хе-хе! С собой, с собой. На клюкве настаивал. На стаканчик-другой время есть.
Талонмиес привязал псов к исполинской сосне и, хлопая в ладоши, поманил за собой Олави.
В сторожке пахло сосновой смолой и свежим снегом. На столе лежала туша оленя, закопченная целиком. Кинжалозубый Талонмиес достал стаканы, Олави разлил настойки. Выпили-закусили, потом еще и еще, пока бутыль не оказалась пуста.
– Хороший ты сторож, Талонмиес, – хохотнул Олави. – Пьешь на работе! Ладно, посидели-отдохнули, а теперь идти пора. Будь бдителен, здоровяк!
Талонмиес пожал плечами и одним щелчком откусил от оленьей туши добрую треть.
Олави вышел из сторожки и неторопливо побрел к воротам, а те стояли черные, тяжелые и неподвижные. Шаман положил ладонь на одну из дверей, отпечаток широкой пятерни загорелся синим в глубокой обсидиановой черноте, ворота задрожали и раскрылись. По ту сторону сосны кривились над тропинкой, сплетаясь причудливым тоннелем. Пронизывающий нездешний мороз пробирался сквозь швы и щели одежды. Шаман набил трубку и закурил; с живым огнем здесь как-то легче дышалось.
Снег хрустит под ногами, непуганые зайцы то и дело пересекают тропинку, сова сердито ухает откуда-то из глубины чащи. За это и любил шаман Маналу: сколько ни ходи, ничего не меняется в стране мертвых. Это там, на поверхности, люди множатся, воюют друг с другом, строят высокие дома, заводы, верфи… Среди мертвых… спокойнее, что ли?
– Эй, Паавинен, погоди! – Рядом с тропинкой горел костер, вокруг него уселись мертвецы: финны, русские в старой
