Приват для Крутого - Екатерина Ромеро

Зачем он меня забрал и лечит, расправа надо мной все равно будет, так зачем он тянет? Я не понимаю, и ожидание казни, пожалуй, хуже самой казни.

– Как ваш сын? – спрашиваю, когда Вера снова приходит и приносит мне еду. Как будто я заключенная, которую никто не выпускает.

– Лучше, – коротко сказала Вера и больше ничего не произнесла. Я поняла, что это больная тема, и в душу лезть не хотела.

В свою душу, кстати, мне тоже было страшно смотреть, всякие мысли лезли в голову. Нехорошие, хотя тут как посмотреть.

Если меня не станет, они все тут выдохнут с облегчением, а Алиса… да наверное, и она тоже. Зачем ей такая гиря, тетя позаботится о ней.

Как показала жизнь, я не умею решать проблемы. Пыталась сама, но не вышло, хуже только стало, притом для нас обеих.

Если бы мама узнала, что я тут вытворяла, она бы снова померла. Я всегда старалась быть хорошей старшей дочерью, а теперь я просто бандитская подстилка, которую не прибили еще только потому, что я не все сказала.

А когда скажу, все закончится. И пожалуй, я уже даже хочу этого. Я просто устала видеть ненависть в глазах Крутого, потому что до этого кошмара он всегда смотрел на меня совсем иначе. Там было уважение, а еще доброта. Савелий был добр ко мне, а я не ценила. Я думала, так и должно быть, и только теперь, потеряв все, понимаю, что наши моменты ласки, нежности и уважения были безумно ценны, и мне выть хочется оттого, что больше нет ничего подобного.

Сегодня ночью Савелий приходит позже, и я улавливаю от него запах женских духов. Впервые. Я не смею спросить, с кем он был, какое у меня право, но мне больно.

Мне все еще больно, Савелий Романович, вы в этом просто ас.

Я невольно дергаюсь, когда он подходит и поднимает руку, чтобы коснутся меня. Я боюсь, что ударит, но Крутой молча стискивает зубы и достает мазь.

Снова ни слова в мою сторону, хотя бы что-то, но нет. Не заслужила, и это так больно, невозможно просто, я же тоже живой человек, а не кукла.

Закрываю глаза. Слышу, как он садится рядом, молча убирает одеяло и смазывает мои синяки мазью. На ребрах, на плече, на шее.

Я не двигаюсь, чувствую сильные руки на своем теле и едва дышу от напряжения. Словно попалась в силки и вот-вот капкан захлопнется, мне просто страшно.

Савелий не делает больно, но хуже всего то, что я уже жду этой боли, чтобы почувствовать себя снова живой хотя бы на секунду.

Каждое его прикосновение сродни ожогу. Внутри бушует ураган, израненное сердце трещит по швам, когда улавливаю этот женский парфюм от него. Мне больно.

Даже теперь, когда уже никаких прав я на него не имею, когда знаю, что ни Савелий, ни я сама уже никогда не простим друг друга, внутри все равно горит это адское пламя.

Крутой и здесь первопроходец, потому что ни к кому раньше я такого не ощущала, и мне хочется реветь, рвать на себе волосы и бить его по плечам, но вместо этого я с силой зажмуриваюсь, стараясь не показывать боли.

Что такое ревность? Это бешеный голодный пес, который не знает покоя, и я никогда такого не ощущала прежде. Даже когда танцевала для него, когда видела рядом с Кирой, нет.

Я тогда вообще не понимала ни черта в отношениях, я влюблялась, а теперь чувствую все, и это так, словно с меня кожу сдирают заживо и без наркоза. Я будто птичка в клетке, которую повесили над костром.

Я ревную своего палача. Адски, до боли, до кровавых отметин на сердце. Ревную, когда я отвергнута, больная, нелюбимая, а теперь, похоже, уже даже не интересная.

Бросаю мимолетный взгляд на его рубашку: расстегнута – как всегда, на две пуговки. Савелий сегодня был с другой? Другую любил, целовал, а меня только держит тут, как в замке проклятую невольницу.

И так хочется мне сказать ему об этом, спросить, даже поскандалить, но я молчу. Не стану унижаться больше. Мы враги теперь, пусть любит, кого хочет, мне все равно.

Так я успокаиваю себя, но боль не проходит. Она грызет меня, и я не знаю уже, как мне выйти из этой ловушки, в которую я попала по глупости.

«Расскажи ему все», – подсказывает амазонка, хуже ведь не станет.

Вот сейчас, когда уже давно поздно, но ведь стоит попробовать.

Савелий ведь ищет Милу, потому что он ее пожалел. Может быть, есть шанс, что и Алису мою пожалеет? Она вообще ни при чем, она ничего не сделала и даже не знала толком, где я нахожусь.

Крутой поднимается и идет к двери. Я не выдерживаю, сдаюсь.

– Я… я сделала это ради Алисы! – я говорю это охрипшим голосом, но он слышит. Останавливается и, обернувшись ко мне, окатывает просто ледяным взглядом.

– Что ты сказала?

– Я предала тебя ради младшей сестры. Наш отчим поставил нас в уплату долга опасным людям.

Я думаю, Крутой что-то скажет, наорет, да хотя бы ударит, но он просто устало смотрит на меня, и его взгляд не выражает ничего, кроме разочарования.

– Придумай версию поубедительнее, Воробей. Эта слишком слабая, – говорит холодно и выходит, а я поворачиваюсь на бок и долго смотрю в стену. Я уже даже реветь не могу.

Это моя правда, я наконец решилась признаться, но уже слишком поздно. Савелий не поверил мне. Ни единому моему слову.

Глава 29

Ранее

– Савелий, как ты?

Кира. Входит в кабинет, когда я от усталости уже едва соображаю.

– Вообще-то, я тебя не звал. Стучаться надо.

– Раньше мне было можно входить без стука. Все изменилось, правда?

Перебрасывает свои густые черные волосы через плечо, опирается о трость и смотрит прямо на меня.

От напряжения сводит скулы. Нас всех занесло сильно не туда. То время, когда был жив Фари и все шло стабильно, теперь кажется сказкой.

– Кира, ты знала, что будут последствия, когда сыпала Дашке в туфли стекло. Ты также знала, что это тебе с рук не сойдет.

– Знала, но это меня не остановило. Савелий, можно присесть? Извини, у меня еще реабилитация. Стоять больно.