Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

— Что дальше? — спросила Вера, когда они, наконец, вышли на первый этаж, к шуму, суете и приторно-сладкой музыке торгового пассажа. Контраст был оглушительным, почти болезненным. Здесь люди покупали ненужные вещи, смеялись, спорили о скидках, жили. Они не знали.

— Дальше — доклад Стасу, — сказал Артём, пряча стабилизатор во внутренний карман. Его движения были чёткими, автоматическими. — Теперь у нас есть материальные доказательства подготовки теракта магического характера. Чек, схема, анализ. Институт будет вынужден действовать. Поднять на ноги все отделы: поиска, анализа, подавления. Начать масштабные, но тихие поиски. Мониторить энергопотребление вокруг площади, искать аномалии.

— И поднять панику в рядах самой системы, — заметила Вера, идя рядом с ним к выходу. — Если ваши люди в одинаковых серых пальто начнут шерстить все подвалы вокруг площади, об этом быстро узнают. Уборщицы, дворники, местные алкаши — все говорят. И Левин узнает первым. Он может привести устройство в действие раньше срока, даже если оно не готово на сто процентов. Рискнёт.

— Риск есть, — согласился Артём, отодвигая тяжёлую стеклянную дверь. На них пахнуло холодным вечерним воздухом, пахнущим снегом и выхлопами. — Но больший риск — ничего не делать и допустить, чтобы это устройство сработало в запланированное время, с максимальной эффективностью. Мы должны выбрать из двух зол, Вера. И я выбираю попытку действовать.

Они вышли на улицу. День уже окончательно клонился к вечеру, ранние зимние сумерки сгущались над городом. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на снег длинные, дрожащие тени. Хотейск жил своей обычной, будничной, абсурдной жизнью, не подозревая, что под тонкой, привычной плёнкой реальности уже зреет взрывчатка, готовая разорвать её на части, на клочья безумных снов. Артём заметил, как женщина с коляской спорила с автоматом по продаже шариков: тот выдал ей один синий вместо обещанной «радуги». Вот она, хрупкая ткань ожиданий, готовая порваться от одного сильного рывка.

— Я продолжу копать со своей стороны, — сказала Вера, когда они подошли к его машине, невзрачной серой иномарке. — У «Дыни» есть доступ к городским форумам, группам в соцсетях, пабликам. Может, кто-то видел, как заносили что-то крупное, тяжёлое, в какое-то здание на площади в последние дни. Или слышал странные звуки, вибрации, чувствовал странные запахи из подвала. Люди часто замечают, но не придают значения. А мы придадим.

— Хорошо, — кивнул Артём. — Координируйтесь. Но, Вера... - он запнулся, что для него было нехарактерно. — Будьте осторожны. По-настоящему. Если Левин поймёт, что мы вышли на его след, что именно вы — журналистка — являетесь одним из двигателей расследования, он может стать опасным не только как террорист, но и лично для вас. Он фанатик. А фанатики не останавливаются.

— Я всегда осторожна, — усмехнулась Вера, но в её глазах не было и тени веселья, только усталая решимость.

«Лжёшь, — беззвучно прошипел у неё за спиной Морфий, вылезая из-под ворота куртки. — И знаешь об этом».

— До связи, Каменев. Не проспи совещание.

Она развернулась и пошла прочь, быстро, стремительно, растворившись в вечернем потоке людей, спешащих по домам, на свидания, в бары. Её рыжая голова мелькнула ещё раз под фонарём и исчезла.

Артём сел в машину, но не завёл мотор сразу. Он сидел, глядя на руль, на потрёпанные кнопки магнитолы, и в голове у него проносились цифры, схемы, расчёты, параграфы регламентов, которые не покрывали такой случай. Неделя. Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, чтобы предотвратить катастрофу, масштабы которой Хотейск не знал со времён своего основания, а может, и никогда. Он чувствовал тяжесть ответственности, холодный ком в желудке. Это была не абстрактная угроза из отчёта. Это была конкретика: чек, схема, дата на таймере.

Он достал телефон, набрал номер Стаса из памяти. Тот взял трубку почти мгновенно, на втором гудке, как будто ждал.

— Воробьёв.

— Станислав Петрович, это Каменев. Мы нашли кое-что. В «Аркадии». Нужно срочное совещание. Уровень угрозы... - он сделал паузу, подбирая точное слово из классификатора. — «Критический-А». Подтверждённые данные о подготовке акции массового магического поражения.

В трубке послышалось тяжёлое, протяжное дыхание, как у человека, который только что поднялся по лестнице.

— «Критический-А»... Чёрт. Приезжай. Сейчас же. В мой кабинет. Я соберу оперативную группу: Безопасность, Анализ, Подавление. Готовь презентацию. И, Артём...

— Да?

— Будь готов ко всем вопросам. И ко всем последствиям. Если это правда, то игра уже идёт не по нашим правилам.

Артём положил трубку, положил её аккуратно на пассажирское сиденье. Потом завёл мотор, резко, почти яростно, и выехал в вечерний поток машин. В зеркале заднего вида отражался пассаж «Аркадия», его неоновые вывески, медленно удаляющийся, уменьшающийся, как последнее спокойное воспоминание перед бурей, перед тем, как жизнь разделится на «до» и «после».

А в пустом боксе 12Б, в пыли на полу, в зелёноватом свете одинокого фонаря, лежал тот самый обрывок со словами Ницше. И слова «победить ещё и его тень» теперь казались не цитатой из старой книги, не философским тезисом, а холодным, точным, выверенным приговором. Приговором городу, который даже не знал, что уже приговорён, что тень уже накрыла его, и часы тикают, отсчитывая последние секунды старого, хрупкого, такого знакомого и такого абсурдного мира.

ГЛАВА 9: СТАРЫЙ СТОРОЖ

Площадь Последнего Звона в будний вечер была пустынна и безмолвна — неестественно, пугающе пустынна. Гигантская новогодняя ёлка, днём ослеплявшая мишурой и гирляндами, теперь стояла как призрак — тёмный, заснеженный скелет, лишь кое-где подсвеченный тусклыми, мигающими с перебоем лампочками, которые экономили электроэнергию, а может, просто не хотели гореть. Ярмарочные ларьки были заперты на амбарные замки и затянуты брезентом. Каток пустовал, и лёд на нём покрылся мутной снежной шугой. Только резкий, колючий ветер гонял по брусчатке обрывки бумаги, пустые стаканчики и снежную пыль, которая звенела, ударяясь о камень, как мелкие осколки стекла. Воздух был настолько холодным, что казалось, он не просто обжигал лёгкие, а выскабливал их изнутри, оставляя после каждого вдоха ощущение стерильной, ледяной пустоты.

Колодец в центре площади казался в этот вечер особенно древним, мрачным и... живым. Не в смысле доброй, уютной жизни, а в смысле некоего спящего, но чуткого организма. Каменная кладка, тёмная от времени, влаги и тысяч прикосновений, впитывала скудный свет фонарей, почти не отражая его, будто поглощая. Подойдя ближе, Вера почувствовала, как от камня веет особым холодом — не зимним, свежим, а глубинным, подземным, с легким запахом сырой глины и старого металла. Вода