Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

— Ладно, — сказала я. — Поехали в парк.

Артур

Парк аттракционов находился в центре города, за цирком. Мы приехали туда к двум часам дня. Солнце стояло высоко, асфальт раскалился, и над ним дрожал горячий воздух. Пахло попкорном, сладкой ватой и жареными сосисками в тесте. Вокруг бегали дети с мороженым, мамы кричали на своих отпрысков, продавцы зазывали прохожих. Из динамиков доносилась песня про лето и солнце. Катя переоделась в джинсы и футболку. Кроссовки без шнурков, волосы собрала в высокий хвост.

— С чего начнём? — спросил я.

— С колеса обозрения. Хочу посмотреть на город сверху.

Я купил билеты в маленькой будке, обклеенной яркими наклейками. Кабина была старой, с облезшей зелёной краской и стёклами в царапинах. Когда мы сели внутрь, пластиковое сиденье скрипнуло под моим весом. Мы сели друг напротив друга. Колесо медленно поднималось. Екатеринбург открывался с высоты: серые кварталы, новостройки с оранжевыми крышами, шпили высоток, лента реки, извивающаяся среди деревьев. Катя смотрела в окно и молчала.

— Здесь хорошо, — сказала она, когда кабина замерла на самой верхней точке.

— Да, — ответил я, смотря на неё, а не на город. Солнце подсвечивало её волосы, и они казались рыжими на концах. Она щурилась, но не отводила взгляда от горизонта. Её губы были чуть приоткрыты, на щеке — маленькая царапина от тренировки.

— Руслан хотел покатать меня здесь, — сказала она тихо.

— Я выполню его волю.

Она повернулась ко мне. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Она смотрела на меня долго, изучающе, как будто видела в первый раз.

Колесо поехало вниз.

— Что дальше?

— Автодром, — сказала она, указав пальцем на площадку с маленькими машинками. — Хочу гонять. Проверим, кто из нас водит лучше.

Я купил билеты и туда. Катя выбрала зелёную машинку с номером семь. Я сел в синюю, под номером три. Инструктор дал сигнал, и мы рванули с места. Она толкалась бампером в мой бок, смеялась, когда удавалось зажать меня в углу. Я обгонял её на прямых и кричал в окно: «Правила дорожного движения никто не отменял!» Она показывала мне язык. Её лицо раскраснелось, хвост растрепался. Я смотрел на неё и забывал, зачем мы здесь. Она была живой. Не той злой и заторможенной девчонкой, которую я привёз к себе вначале.

Потом мы пошли на американские горки. Катя настояла на первом ряду. Я согласился, ведь не хотел выглядеть трусом. Когда поезд медленно пополз вверх, я вцепился в поручни. Мои пальцы побелели. Катя сидела рядом и улыбалась. На вершине поезд замер на секунду, и я увидел весь парк — разноцветные точки аттракционов, толпу людей, голубое небо. Потом поезд полетел вниз. Она завизжала от восторга. Её голос перекрывал шум ветра. Я не кричал, но мои костяшки до сих пор болели от того, как сильно я сжимал поручни.

После горок мы купили сахарную вату. Белые нити таяли на языке, оставляя сладкое послевкусие. Катя ела и смеялась, у неё розовые нитки прилипли к щеке, к носу, к подбородку. Я взял салфетку и вытер ей лицо. Она не сопротивлялась.

— Спасибо, — сказала она, когда я убрал руку.

— Не за что.

Мы катались на лодках по пруду. Я взял вёсла. Она села на корме и опустила правую руку в воду. Вода была тёплой, с зелёным оттенком. Лодка покачивалась, и я чувствовал, как мои брюки намокают снизу. Я боялся, что мы перевернёмся, но всё было нормально. Катя смотрела на воду и улыбалась. Она говорила что-то про уток, про то, что они похожи на наших учителей. Я слушал и вёсла двигались сами.

Потом мы ходили по аллеям. Она останавливалась у каждого ларька. Я купил ей мороженое — пломбир в вафельном стаканчике. Она ела медленно, откусывая маленькие кусочки, и иногда морщилась, видимо, зуб заныл от холодного. Купил ей воздушный шар — красный, в форме сердца. Она держала его за нитку и улыбалась. Шар тянулся вверх, заставляя её вставать на цыпочки.

— Ты сегодня странный, — сказала она, когда мы проходили мимо фотографа в жилете с карманами.

— Почему?

— Тратишь на меня деньги. Слишком много.

— Могу себе это позволить.

— Дело не в том, можешь или нет, — она остановилась и посмотрела на меня. — Дело в том, что ты не обязан. Я тебе никто, скоро мне будет восемнадцать, и ты забудешь меня, как и обещал.

— Я не обязан, — согласился я. — Но хочу.

Она ничего не сказала. Только сжала нитку шара сильнее.

Мы ушли из парка в семь вечера. Она была счастливой, я видел это по её глазам, по лёгкой улыбке, которая не сходила с губ. В машине она подпевала радио, не зная слов. Я вёз её домой и думал о том, что сегодняшний день был ошибкой. Я не должен был расслабляться. Не должен был позволять себе эту нежность. Не должен был смотреть на неё так, как смотрел. Я боялся не букмекеров. Я боялся себя. Она — моя подопечная, чёрт возьми!

Дома я снял пиджак, повесил его на спинку стула. Катя ушла в свою комнату, переоделась в спортивные штаны и футболку, вышла на кухню. Я сидел за столом, смотрел в окно. На улице темнело. Уличные фонари зажглись, отбрасывая оранжевые круги на асфальт.

— Вкусно пахнет, — сказала она, заглядывая в кастрюлю, в которой я разогревал суп. — Что на ужин? Ага, супчик. Кстати, ты такой благородный, оказывается.

— А? Почему вдруг?

— Узнала сегодня от детишек, что ты их детдом спонсируешь. Не ожидала, честно говоря. Любишь детей?

— Я из того детдома, Катя.

Её лицо исказил шок. Явно не хотела затрагивать эту тему, я знаю.

— Прости, я…

— Родители бросили меня, когда мне было два года. Я не помню их лиц. Меня воспитывали чужие люди, которые получали за это зарплату. Кормили по расписанию, водили в туалет по очереди, спал я в комнате на двадцать человек.

— Ты никогда не говорил, — прошептала она.

— Не было повода. И стыдно было.

— Стыдно? Почему стыдно?

— Потому что я всегда хотел быть сильным. Не зависеть ни от кого. Добиться всего сам. А детдом — это клеймо. Это напоминание о том, что ты никому не нужен. Что тебя сдали, как ненужную вещь.

— Чушь! Ты нужен, — сказала она. — Тем же детям нужен. И ты нужен мне.

Я посмотрел на неё, и в глазах не видел жалости.

— Поэтому я не могу позволить тебе всё бросить, — сказал я. — Не могу позволить тебе