Сегодня ты моя - Виктория Рогозина
Ольга устроилась прямо на полу, подогнув ноги и установив холст на мольберт. Белоснежная поверхность манила к себе, обещая покой и забвение. Взяла кисть, сделала первый мазок — и будто переключатель в голове щёлкнул. Всё исчезло. Мысли, тревоги, воспоминания. Осталась только краска, движение руки и лёгкое дыхание, выравнивающее ритм сердца.
Рисование всегда помогало. Это было её способом не упасть в пропасть. С каждой линией становилось легче, мазки ложились идеально — будто в них жила своя внутренняя логика, как музыка, в которой всё подчинено ритму.
Время утратило смысл. Минуты растворялись, а свет за окном становился мягче, теплее. Когда она наконец отстранилась, чтобы посмотреть на результат, на холсте был мужчина — высокий, с опущенной головой, будто скрывающий лицо ладонями.
Вокруг него струились алые ленты — то ли кровь, то ли символ боли и страсти, сплетающиеся с его телом.
Ольга провела кистью по краю, задумчиво щурясь.
— Волосы темнее, — пробормотала она. — Да, так будет правильнее…
И только потом осознала, что черты лица, даже сквозь нечеткие линии, всё больше напоминали его. Тимура. Сердце сжалось, дыхание сбилось. Как будто этот образ сам вырвался из подсознания, как признание, которое она не хотела озвучивать.
Тело отозвалось мгновенно. Жар прокатился волной, скользнул по коже, собрался внутри, внизу живота, превращаясь в плотный, почти болезненный узел. Она отложила кисть, зажмурилась, будто пытаясь отогнать наваждение. Но это не помогло — память о его голосе, о том, как близко он был, о взгляде, от которого хотелось дрожать, — всё вернулось.
Почувствовав усталость, Ольга убрала краски, тщательно промыла кисти и отправилась в душ. Холодная вода должна была вернуть ясность, но лишь подчеркнула внутренний огонь, который никак не хотел гаснуть.
Когда она легла в постель, белые простыни казались ледяными. Комната была слишком тихой, кровать — слишком большой. И в этой тишине ей чудился его голос, тёплый и опасный.
— Ты дрожишь, Ольга...
Она закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе просто чувствовать. Без контроля. Без расчёта. Просто быть живой — и ждать.
Глава 33
Тимур стоял в проёме тускло освещённой камеры, глядя на мужчину перед собой.
Степан выглядел сломленным. Когда-то — уверенный, сдержанный, прилично одетый менеджер, мечтавший о статусе и признании. Теперь — грязный, побитый, с засохшей кровью на воротнике, сутулящийся под тяжестью наручников, прикованных к железному стулу.
— Как ты вышел на Бурого? — голос Тимура был ледяным, без эмоций, ровный до жути.
Степан сглотнул, глаза метались, избегая прямого взгляда. Губы дрожали, когда он начал говорить:
— Я… я не выходил… они сами нашли. Люди Бурого. Сказали, что у меня есть выбор — или… избавиться от Ерковой, или… или самому… — он запнулся, дыхание сбилось, — …самому лишиться жизни.
Тимур чуть склонил голову, наблюдая за ним так, словно изучал насекомое под стеклом.
— Продолжай. Что должно было быть с ней?
Степан дернулся, будто от удара, потом заговорил быстрее, заикаясь:
— Они… они сказали, что её вывезут… за границу. Продадут… в рабство. Галерею обещали отдать мне. И деньги… большие деньги. Я… я думал, что смогу потом вытащить её… или как-то… — он осёкся, потому что понял, что оправдания звучат жалко.
Молчание стало невыносимым. Тимур шагнул ближе, и Степан инстинктивно съёжился.
— Ты согласился. — Это не был вопрос.
— Они надавили на семью… — Степан поднял глаза, полные страха. — Я не знал, что всё зайдёт так далеко…
— Всегда знаешь, когда продаёшь человека, — холодно бросил Тимур.
В его взгляде мелькнуло что-то опасное — короткая вспышка ярости, мгновенно потушенная. Степан опустил голову. Тишина наполнила камеру. Только где-то капала вода, отчеканивая равномерный, мерзко-спокойный ритм. Тимур выпрямился, провёл рукой по воротнику рубашки и, не глядя больше на пленника, тихо произнёс:
— Жалкое оправдание для мужчины.
Он повернулся и вышел, не оглянувшись. За ним с лязгом закрылась тяжёлая металлическая дверь. В коридоре стоял Сергей, опершись плечом о стену.
— И что с ним делать будем? — спросил он, не поднимая взгляда.
Тимур задержал шаг, в глазах зажёгся тот самый холодный свет, который предвещал бурю.
— Пока ничего, — произнёс он ровно. — Пусть осознает, чего стоила его трусость.
Он прошёл мимо, даже не оборачиваясь. Его шаги звучали глухо, размеренно, будто отсчитывали время до того момента, когда кто-то расплатится сполна.
Они вышли из подвала, где пахло металлом, пылью и страхом. Холодный воздух улицы ударил в лицо, смыв тяжелый запах допроса. Ночь была безлунной, лишь редкие фонари роняли на мокрый асфальт блики света. Тимур молчал, щёлкнул зажигалкой, и огонёк осветил усталые черты его лица.
Сергей, не задавая вопросов, открыл дверь чёрного внедорожника. Двигатель мягко зарычал, машина скользнула по пустой дороге. Некоторое время они ехали в тишине — только звук шин и редкие вспышки света от встречных фар.
— Ольга мешает Бурому, — наконец произнёс Тимур, глядя в окно. — Слишком сильно. И почему-то он выбрал сложный путь — не устранить, а сослать. Это не его стиль.
Он отбросил зажигалку в салон и тихо добавил:
— Значит, где-то утечка информации.
Сергей перевёл взгляд на него:
— К чему ты клонишь?
— К тому, — Тимур чуть повернул голову, — что через Ольгу попробуют выйти на меня. Другого объяснения нет.
Сергей вздохнул, кивнул.
— Она под охраной. На лайнере. Всё под контролем. Ей ничто не угрожает.
— Пока, — сухо заметил Тимур.
Они снова замолчали. Машина неслась по ночному шоссе, и в отражении окна лицо Сергея казалось чужим, настороженным.
Эти три дня он не находил себе места. Читал отчёты Лукерьи — короткие, чёткие, без эмоций. Ольга посещала спортзал утром, рисовала днём. Не общалась, не выходила, не устраивала сцен. Словно застывшая в кадре — тихая, собранная, отрешённая.
Но Тимур слишком хорошо её знал. Эта тишина казалась не покоем, а передышкой перед бурей. Он пытался убедить себя, что всё под контролем, но тревога росла, будто тугой ком под рёбрами.
Он специально не сказал ей, что покидает лайнер — хотел дать пространство, позволить ей прийти в себя, разобраться в чувствах.
И теперь думал, что она действительно использует это время — но не для того, чтобы забыть, а чтобы принять что-то важное для себя.
— До аэродрома пятнадцать минут, — сказал Сергей, бросив взгляд на приборную панель.
— Хорошо, — ответил Тимур, коротко
