Опасные игры - Джей Ти Джессинжер
Так что нет, главная опасность во время полета в грозу – это не вероятность удара молнии.
Главная проблема – это чертов ветер.
— Вот дьявол, — бормочет пилот по рации, когда мы попадаем в очередной сильный нисходящий поток воздуха. Вертолет кренится набок, металлическая клетка вокруг нас сотрясается, и за несколько секунд мы теряем несколько сотен метров высоты.
Мой желудок уходит в пятки. Ремни в который раз впиваются в плечи. Пилот какое-то время борется с управлением, пока не выравнивает «птичку» и не набирает высоту, но мое сердце продолжает бешено колотиться в груди еще долго после этого.
Для самолета падение на несколько сотен метров – пустяк. Но для вертолета, который летит на высоте меньше тысячи метров, это серьезно.
Верхушки деревьев прямо под нами. Еще один порыв бокового ветра, и нас может швырнуть о землю раньше, чем пилот успеет среагировать.
Чтобы отвлечься от мысли о высокой вероятности неминуемой гибели, я составляю список всего, что собираюсь сделать, когда найду Эву.
Убью Димитрия.
Поцелую Эву и скажу, что люблю ее.
Убью всех остальных.
Вот и все, что я успеваю сделать, прежде чем пилот говорит: — До зоны высадки четыре километра.
Зона высадки – это очередное поле где-то в глуши, недалеко от нашей конечной цели. Мы занимаемся этим весь день, начиная с перелета из Вены в Краков, где пришлось дозаправляться. Вся территория Польши покрыта облаками, которые слишком плотные, чтобы что-то можно было разглядеть со спутника.
Это полный пиздец, потому что нам не только пришлось отложить вылет из-за плохой погоды, но и Табби с Коннором не смогли с воздуха рассмотреть наши цели, чтобы понять, с чем мне придется столкнуться.
А снизу – просто ради дополнительного издевательства – из-за сильного ветра и каскадных сбоев вышла из строя целая куча электросетей.
Так что мы не только летим наперегонки с ветром, но и в полной темноте.
Но это меня не остановит. Я доберусь туда на четвереньках, если придется.
Когда мы подлетаем к полю, оно кажется нам черным озером, по которому идет рябь. Приземление выходит неуклюжим и жестким, от удара хрустят кости, а вода брызжет на винты.
Прежде чем я успеваю снять наушники, пилот кричит: — Я не смогу взлететь в такую погоду. Мы останемся на земле, пока не стихнет буря.
Я хочу на него накричать, но он и так оказывает мне огромную услугу.
Это Док договорился, чтобы меня отвез этот парень, его друг, который в последнюю минуту прилетает туда, куда нужно. Он прекрасно говорит по-английски без акцента, но его речь слишком формальна и изобилует устаревшими словами, как будто он выучил язык по черно-белым фильмам на телевидении.
Я не знаю его имени. Док просто назвал его «пилот», а сам он не представился, так что, полагаю, в кругу Дока и Киллиана все отзываются на свои должности.
Док. Пилот. Надоедливый шпион.
— Принято. — Я отстегиваю ремень и снимаю его с плеч, затем беру рюкзак и винтовку, опускаю очки ночного видения и спрыгиваю в чавкающую под ногами грязь.
Не обращая на это внимания, я включаю прибор ночного видения и направляюсь на восток, к роще призрачно-зеленых деревьев, с рюкзаком за спиной и винтовкой в руках. Изучив карту местности, я знаю, что за деревьями находится холм, а за холмом – моя цель. Но это все равно больше километра под проливным дождем с тяжелым снаряжением, и дорога займет какое-то время.
Мои ранения делу не помогают. Сейчас я держусь исключительно на адреналине и отчаянии. Если Эвы здесь нет…
Сосредоточься на миссии, солдат!
— Слушаюсь, старший сержант Макколл, — бормочу я и пускаюсь в бег, отбрасывая все тревоги
В такие моменты я благодарен, что призрак того старого ублюдка, который превратил мои дни в морской пехоте в сущий ад, все еще живет в моей голове.
Очки ночного видения хорошего качества и не слепят меня, когда по небу проносятся зигзаги молний. Еще одна услуга от Дока, как и все снаряжение, включая винтовку. Полагаю, формально все это принадлежит Киллиану, но я слишком зол на него, чтобы быть благодарным.
Он так и не ответил ни на одну из попыток Дока связаться с ним до моего отъезда. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, он явно хочет оставаться вне радаров.
Я выхожу из-за деревьев и иду дальше, пробираясь сквозь вязкую грязь и густой подлесок. Поднимающийся склон покрыт скользкой осыпью, и на нем почти невозможно удержаться на ногах. Я несколько раз падаю на колени. В животе урчит. Легкие горят. Зашитая рана на икре ноет, а та, что в животе, как будто кровоточит. За все те километры, что я сегодня преодолел, я, наверное, порвал швы.
За густым сосновым лесом возвышается внушительный холм, достаточно высокий, чтобы заслонять собой значительную часть грозовых туч. Я знал, на какой высоте он находится, потому что перед отъездом изучил карту, но, глядя на него с земли после целого дня изнурительной ходьбы по холоду на голодный желудок по каким-то богом забытым болотистым полям в глуши, мне хочется в кого-нибудь выстрелить.
Вместо этого я иду вперед.
На вершине холма я замедляю шаг и приседаю, продолжая двигаться вперед, но уже осторожнее, прочесывая темноту в поисках любых источников тепла. Ландшафт сменился кустарником и низкорослыми деревьями, за которыми труднее спрятаться, хотя ночь черна как смоль.
Не знаю, успел ли Димитрий установить на этой территории системы безопасности, подобные тем, что стоят в его доме в Санкт-Петербурге, но, как минимум, у него должны быть люди, патрулирующие периметр.
Если он здесь, конечно. Если эта недвижимость вообще принадлежит ему. Все остальные особняки, которые я сегодня проверял, были пусты. Некоторые обставлены, некоторые нет, а некоторые выглядели откровенно заброшенными, но во всех ни души.
Впереди виднеется свечение, которое говорит мне, что на этот раз все будет по-другому.
Последние несколько метров я ползу на животе, найдя частично укрытое место под ветвями искривленной лиственницы, и смотрю в очки ночного видения на раскинувшуюся внизу небольшую долину.
Когда я замечаю поместье, по моим венам пробегает адреналин.
Освещенное как рождественская елка, оно раскинулось на тысячи квадратных метров, огромное
