Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин
Текст плывет перед глазами. Он не успокоится. Пока нас не разведут, пока не пройдет суд по разделу имущества, он так и продолжит донимать меня, мешая не только работать, но и жить.
Я почти не чувствую ног, когда отхожу от стола и опускаюсь на ближайший стул. Тело дрожит мелкой, предательской дрожью. Все мое недавнее спокойствие, уверенность, ощущение контроля рассыпаются в прах. Передо мной снова вырастает его тень, огромная и всесокрушающая.
Палец сам находит в телефоне номер адвокат. Она отвечает на втором гудке, и я, не дожидаясь приветствия, срывающимся шепотом выдавливаю:
— Он подал заявление на раздел. В суд. Мне пришло...
— Ольга, здравствуйте, — ее голос звучит спокойно, но я слышу в нем мгновенную собранность. — Я как раз собиралась вам звонить. Копия иска только что поступила ко мне. Я уже ознакомилась.
— Но это же невозможно. То, что он там написал! — почти кричу я в трубку, не в силах сдержать панику. — Он с ума сошел? Кем он себя возомнил?
— Именно об этом я и хотела сказать. Это не иск о разделе имущества. По крайней мере, не в том виде, в каком он имеет силу. То, что он там написал, это формальная бумажка. Пустой звук. Он либо надеется на вашу неосведомленность и панику, либо его юрист настолько некомпетентен, что не проверил все активы.
Ее слова доносятся сквозь гул в ушах не сразу.
— Пустой... звук? Получается, что, его заявленные требования не имеют оснований?
— Да. У него нет ни единого шанса. В суде нужны доказательства. Ни один судья не будет верить наслово, только потому что какому-то там мужчине захотелось отнять большую часть совместно нажитого имущества. Он просто пытается добить вас морально. Запугать стоимостью судебных разбирательств, вашим временем, нервами.
Я слушаю, и лед в груди понемногу начинает таять, оставляя после себя слабость и горькую, беззвучную ярость. Опять. Опять эта игра. Но на этот раз через официальные органы. Он не остановится ни перед чем.
— Что мне сейчас делать? Игнорировать?
— Нет. Я уже готовлю грамотный, аргументированный отзыв. Мы выставим его в суде не заботливым мужем, а клеветником, который пытается использовать суд как орудие мести. И все судебные издержки он понесет сам. Доверьтесь мне.
Я закрываю глаза. Глубокий вдох. Выдох.
— Хорошо. Я вам доверяю. И, Виолетта Степановна, вы посмотрели видео, которое я вам отправила? Из мастерской.
— Да. Я уже приложила его как доказательство его неадекватности. Не переживайте. Закон на вашей стороне.
— Спасибо.
Я вешаю трубку. Руки все еще холодные, но дрожь уходит. На ее место приходит странная, опустошенная твердость. Он снова ударил. И снова мимо. Но с каждым таким ударом моя броня становится толще. А его арсенал, кажется, иссякает, раз он дошел до такой откровенной глупости.
В этот момент слышу тихий стук в дверь кабинета. Прежде чем я успеваю ответить, дверь приоткрывается. Михаил. В своем неизменном джемпере. Он замирает, с легким недоумением на лице, увидев мое, наверное, совсем потерянное выражение.
— Оля? Я не помешал? Дверь была приоткрыта...
— Нет, нет, — я поспешно встаю, пытаясь взять себя в руки. — Просто... деловой звонок.
Он входит, его взгляд скользит по моему лицу, и я понимаю, что он все видит. Видит бледность, тени под глазами, следы недавней паники.
— Ты уверена, что все в порядке? — его голос не давит Он просто спрашивает. И в этой простой вопросительной интонации есть что-то такое... человеческое, что мое внутреннее напряжение чуть-чуть ослабевает.
— Не совсем, — признаюсь я, чего обычно никогда не делаю. — Но я справлюсь.
— Иногда, чтобы справиться, нужно выговориться, — говорит он мягко, подходя к своему столу, но не садясь за него, а просто оставаясь рядом. — Особенно если это мешает работе. А по твоим глазам видно, что мешает. И сильно. Не хочешь поговорить?
Мы стоим в тишине кабинета. Он не торопит, не настаивает. И в этой его молчаливой поддержке есть такая сила, что слова вырываются сами, вопреки всем моим привычкам держать все в себе.
— Мой... муж. Бывший, можно сказать. Он подал в суд. Хочет отнять у меня все, что было нажито за время брака. Точнее, пытается это сделать.
Михаил молча кивает, позволяя продолжать.
— Но я категорически не согласна с этим, учитывая обстоятельства нашего развода. Ему это известно. Это просто... жест. Жест отчаяния. Чтобы сделать больно. Чтобы запугать. Чтобы отнять последнее, — мой голос начинает дрожать, и я закусываю губу. — Он уже пытался много чего сделать. И каждый раз... каждый раз я думаю, что хуже уже не будет. А он находит что-то новое.
Я рассказываю. Не все, конечно. Но о давлении, о финансовых манипуляциях, о вчерашнем разгроме в мастерской. Говорю о страхе за детей, о чувстве полного бессилия, которое накрывает, когда понимаешь, с каким человеком делила жизнь. Говорю о том, как трудно сохранять лицо и внутренний стержень, когда изо дня в день тебя пытаются сломать.
Михаил слушает. Не перебивая. Его лицо серьезное, внимательное. В его глазах нет ни жалости, которая унижает, ни осуждения. Есть понимание. И твердая, непоколебимая поддержка. Он не говорит: “я тебе помогу деньгами” или “найду тебе адвоката”. Он просто стоит здесь. И этого, как ни странно, оказывается достаточно.
Когда я заканчиваю, в кабинете снова повисает тишина.
— Ты очень сильный человек, Оля, — говорит он наконец. — Сильнее, чем сама думаешь. И то, что ты делаешь — не просто работа. Это акт созидания посреди чужого разрушения. Держись за это.
Потом он, не задавая больше лишних вопросов, поворачивается к моему рабочему столу.
— А сейчас, я думаю, тебе нужен перерыв. Не для работы. Для себя. Не откажешься от чая? У меня есть неплохой сорт из Китая.
— Не откажусь. Я буду только рада, — пытаюсь улыбнуться, но выходит натянуто.
Мы пьем чай в его кабинете. Разговор снова возвращается к искусству, к последней выставке в Эрмитаже, о которой он читал, к сложностям реставрации фресок. Он рассказывает забавный случай из практики своего знакомого антиквара. Я ловлю себя на том, что вновь улыбаюсь. Теперь по-настоящему. Не
