Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

Платок, которым я вытирал пальцы после прикосновения к тому животному — дяде Коле — лежал в кармане. Я выброшу его, как только вернусь домой. Вместе с перчатками. И костюм отправлю в химчистку. Они мерзкие существа, и Кате с ними делать нечего.

Но она ненавидит меня. Это было видно невооружённым глазом — в том, как она вцепилась в моё пальто, как её глаза — красивые, между прочим, карие, с длинными ресницами — метали молнии, как она шипела, глядя в мою грудь, потому что в глаза смотреть не хотела. И правильно делает. Я бы тоже ненавидел себя на её месте. Чужой мужик, который возникает из ниоткуда, разгоняет родственников, предъявляет какие-то бумаги и заявляет, что отныне он здесь главный. Что она — его собственность.

Я не просил об этом. Но Руслан доверил мне самое дорогое — свою сестру. И я не мог отказать. Не имел права.

Внутренний карман пиджака оттягивал конверт с завещанием — заверенным, подписанным, зарегистрированным у нотариуса. Руслан принёс его сам. Зашёл в мой офис, положил на стол запечатанный конверт и сказал: «Если со мной что-то случится, позаботься о Кате». Я тогда засмеялся. Сказал: «Что с тобой случится, ты здоров как бык». А он посмотрел на меня своими грустными глазами — точь-в-точь как она сейчас, только без ненависти, с усталостью — и ответил: «Я гоняю по ночам, Артур. Рано или поздно кто-то не пропустит». Он знал. Чёрт возьми, он знал, что это случится. И ничего не сделал, чтобы предотвратить. Просто пришёл, оставил конверт и ушёл в свою гонку.

Я не уберёг его. Я не настоял, не заставил бросить это дерьмо, не влез в его жизнь с кулаками, как следовало. Я просто дал ему деньги — он отказался. Предложил работу — он сказал «подумаю» и пропал на месяц. Я сдался. Отступил. Ушёл в свою идеальную, стерильную жизнь и сделал вид, что меня не касаются его проблемы.

А теперь его девчонка — такая же гордая, такая же упрямая, такая же бешеная — стоит передо мной и плюёт мне в лицо ненавистью. И я заслужил.

Я постоял ещё минуту под дождём, глядя на могилу. Потом развернулся и пошёл к выходу.

Машина стояла у ворот — чёрный внедорожник, чисто вымытый утром, а сейчас забрызганный грязью из придорожных луж. Я сел за руль, завёл двигатель, включил печку на полную мощность. Салон медленно наполнялся теплом, пахнущим кожей и моим одеколоном.

Я достал телефон. Экран был мокрым, и я вытер его о край пиджака. Набрал помощницу.

— Марина, слушай внимательно. Подготовь все документы для опеки — мне нужно оформить всё в течение недели. И свяжись с участковым. Я отправлю адрес. Нужно перекрыть доступ в квартиру для посторонних. Сменить замки. Формальное основание — несовершеннолетняя под опекой.

— Слушаюсь, Артур Сергеевич, — ответила Марина. Она не задавала лишних вопросов. За это я её и ценил. — Что-то ещё?

— Да. Узнай всё про тётку и дядю — Вера и Николай Ларины. Мне нужно знать, с кем я имею дело.

— Будет сделано.

Я сбросил звонок и ещё раз взглянул на кладбище — на серые надгробия, на чёрные деревья, на низкое небо. Где-то там, за этим дождём, она сейчас идёт к остановке. Без зонта, без денег, в одном тонком платье. Промокнет до нитки, заболеет. И плевать ей, конечно. Такие, как она, не болеют — или болеют, но не подают вида. Как Руслан. Как все эти упрямые, гордые идиоты, которые предпочитают сдохнуть, но не попросить помощи.

Я мог бы поехать за ней. Забрать силой. Посадить в машину и увезти домой, чтобы не мёрзла. Но какой в этом смысл? Она всё равно сбежит. Сделает назло, просто чтобы доказать, что она свободна и никому ничего не должна. Лучше дать ей немного времени. Неделю. Пусть побудет в квартире брата, пусть привыкнет к мысли, что жизнь никогда не будет прежней. Пусть выплачет — если вообще умеет плакать — своё горе. А потом я приду и заберу её.

Я нажал на газ. Внедорожник выехал на трассу, и я направился в сторону центра, оставляя за спиной Северное кладбище, сосновый гроб и девчонку, которая только что назвала меня ничтожеством.

По дороге я прокручивал в голове события последних дней. Похороны. Завещание. Родственники — эти двое, готовые разорвать ребёнка ради трёхсот тысяч рублей за хрущёвку. И она — стояла над могилой, как статуя. Только сжимала кулаки так, что кровь капала на землю. Она бы точно не сдержалась, если бы я не подошёл. Началось бы побоище, но это неуместно было бы у могилы брата. Он бы не одобрил. Хотя…

Я должен доказать ей, что я здесь не для того, чтобы унижать её, а для того, чтобы она не повторила судьбу брата.

Должен. Но не хочу. И это, наверное, самое паршивое.

* * *

Когда я приехал в квартиру Руслана, дверь была уже открыта. Внутри горел свет — тусклый, желтоватый, от лампочки без абажура. Я вошёл без стука.

Катя сидела на полу посреди комнаты. Не на стуле, не на диване — на полу, скрестив ноги, как в детстве. Перед ней лежала стопка фотографий — старых, выцветших, с загнутыми краями. Она перебирала их дрожащими пальцами, с разбитыми костяшками, и не поднимала головы. Волосы всё ещё мокрые, платье всё ещё чёрное, на полу под ней расплывалась лужа.

— Я поменяю замки, — сказал я, закрывая за собой дверь. — Ключи будут только у тебя и у меня. Родственники сюда не войдут.

— Хорошо, — ответила она голосом без интонаций.

— Может, поедешь ко мне?

Она не ответила. Только резко хрустнула шеей, будто желала меня избить. Несносная девчонка… Подобное я видел ещё много лет назад, когда она была совсем мелкой с разбитыми коленками. Она стояла в дверях, провожала меня взглядом и хрустела шеей.

— Катя, — сказал я. — Ты слышишь?

— Слышу, — она подняла голову и посмотрела куда-то мимо меня, в стену, где висело зеркало. — Ты закончил? Можешь идти.

Я хотел что-то добавить. Сказать, что понимаю её боль. Что сам был сиротой. Что знаю, каково это — остаться одной без родителей, без брата, без надежды. Что я прошёл через это. Что я знаю, как страшно, как пусто, как хочется выть.

Но я промолчал. Слова сейчас были бесполезны — они отскакивали от неё, как