Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

Мы начали с разминки: прыжки через скакалку, тени, растяжка. Мои мышцы болели после доставок, ноги гудели, но я не жаловалась. Потом перешли к лапам. Я била. Апперкот снизу, хук с разворота. Удары сыпались один за другим, и тренер едва успевал подставлять ладони, переставлять ноги, чтобы удержать равновесие. Я не щадила себя. С каждым ударом из груди вырывался хрип, похожий на рык, и в этом рыке была вся моя боль, вся моя ярость, вся моя безнадёжность.

— Хорош, — сказал он через полчаса, когда я начала задыхаться. — Хорош, говорю.

Я остановилась. Пот капал с лица, смешиваясь с кровью — я снова разбила костяшки, старая привычка, от которой Руслан меня отучал, а я не слушалась. Тренер протянул мне грязное полотенце, и я вытерлась, морщась от того, как ткань царапает сбитую кожу.

— У тебя скоро турнир, — напомнил он, убирая лапы. — Региональный. Соперницы серьёзные, девочки из Челябинска, Перми, Тюмени. Ты готова?

Я жадно глотнула воды из бутылки, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло.

— Готова, — сказала я. И тихо добавила: — Руслан хотел, чтобы я выиграла. Мы сидели на кухне, он пил чай, а я рассказывала про подготовку. Сказал: «Ты сделаешь это, сеструха. Ты сильная. Я верю в тебя». Я не подведу.

Тренер кивнул. Он не спрашивал, как я собираюсь совмещать подготовку к турниру с доставкой и школой, потому что какая разница?

Каждый вечер я уходила из зала разбитой — синяки на рёбрах от ударов, которые я пропускала на спаррингах, ссадины на коленях, пальцы опухшие. Но я возвращалась. Снова и снова. Потому что только здесь я могла быть собой. Я могла злиться. Могла ненавидеть.

Я ненавидела всех. Дальнобойщика, который не пропустил Руслана на тракте. Организаторов гонок, которые наживаются на отчаянных парнях, готовых рисковать жизнью ради денег. Тётю Веру с её квартирными делами. Себя за то, что не уберегла, что не позвонила в тот вечер. И его. Артура. Этого чистоплюя, который возник на кладбище, раздал указания как в суде, и исчез в своём чёрном внедорожнике. Который даже не позвонил, не спросил, как я, есть ли у меня еда, не замёрзла ли я в этой дыре. Который, наверное, уже забыл обо мне, занятый своими важными делами, клиентами.

Как же я ошибалась.

В субботу, ровно через неделю после похорон, я развозила заказы. Дождь наконец-то кончился и выглянуло солнце. Я крутила педали, объезжая лужи, слушала музыку в наушниках — какой-то тяжёлый рэп под биты, — и ветер трепал выбившиеся из хвоста волосы. Я даже улыбнулась, когда довольный пузатый дядька в трениках дал мне чаевые: сотню рублей, которую тут же сунула в карман джинсов.

Я выезжала с парковки жилого комплекса, когда услышала звук мотора. Рёв мощного двигателя, который приближался слишком быстро, не вписываясь в размеренный ритм спального района. Я не успела среагировать. Чёрный внедорожник вылетел из-за угла, даже не притормозив на повороте, и резко подрезал меня. Я дёрнула руль в сторону, велосипед вильнул, заднее колесо соскользнуло в лужу, и я полетела на асфальт.

Боль взорвалась в колене и ладони одновременно. Я упала на правый бок, велосипед грохнулся рядом, цепь противно зазвенела о защиту. Наушники выпали, музыка оборвалась, и мир наполнился звуками улицы — гудки машин, крики ворон, чей-то далёкий смех. Я лежала на мокром асфальте, чувствуя, как содрана кожа на руке, как ноет ушибленное бедро, и смотрела на чёрный внедорожник, который остановился в двух метрах, перегородив полдвора.

Дверца открылась и из машины вышел Артур.

Я узнала его сразу по прямой спине, по идеальному чёрному пальто, по чёрному зонту, который он раскрыл над головой, хотя дождь давно кончился. Он был одет так, будто собирался на светский приём или на заседание в арбитражный суд, а не на улицу. Даже туфли были начищены до зеркального блеска, хотя вокруг была весенняя грязь и лужи.

Он посмотрел на меня. На меня, лежащую на асфальте, на велосипед с погнутым колесом и съехавшей цепью, на рассыпанный по земле заказ — коробки с суши, которые вылетели из термосумки и теперь валялись в луже, впитывая воду и превращаясь в неаппетитное месиво. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Села в салон, — сказал он спокойным голосом. Ни капли вины, ни извинения. — Тайминг горит.

Ярость накрыла меня с головой, как холодная волна. Внутри всё закипело, заклокотало, и боль в колене и ладони отошла на второй план. Я поднялась, морщась от того, как ноет ушибленная нога, как пульсирует содранная ладонь, и посмотрела на него снизу-вверх. Он стоял в своих идеальных туфлях на краю лужи, и я заметила, как он брезгливо отодвинул ногу, чтобы не замочить кожу. А я лежала в этой луже. Моя одежда была мокрой, волосы вымокли, ладони кровоточили, колено пульсировало так, что я с трудом сдерживала стон.

— Ты охренел? — выплюнула я, чувствуя, как голос срывается на крик. — Ты меня чуть не сбил! Чуть не убил, понимаешь?

Он не ответил. Вообще никак не отреагировал. Вместо этого достал из кармана пальто плотную пачку купюр, перетянутую резинкой, и бросил её в меня. Я, конечно же, не словила их, ибо нафиг надо! И купюры полетели на асфальт. Деньги шлёпнулись в лужу и сразу намокли, бумага потемнела, края завернулись.

— Возмещение штрафов, — сказал он, поправляя запонку на манжете. — За испорченный заказ.

Я смотрела на эти деньги, валяющиеся в грязной воде, на его ледяное, бесстрастное лицо, и внутри закипело такое, что я забыла о боли, забыла, где нахожусь, забыла, что мы на улице и нас могут видеть.

Вот он, чистоплюй ходячий. Вся его жизнь — это стерильный офис с кондиционером, фальшивые улыбки судьям и подзащитные бандиты с тугими кошельками. Он решает проблемы бумажками, пока нормальные люди вроде моего брата кровью и потом зарабатывают на хлеб. Он презирает таких, как я. Для него мы — маргиналы с окраин, дворовая грязь, которую можно отмыть деньгами. Он швыряет мне подачку, чтобы я не смела жаловаться. Чтобы я знала своё место. Чтобы убралась с глаз долой.

— Подавись своими подачками, адвокатишка! — закричала я, и мой голос разнёсся по двору, отражаясь от стен панельных домов. Я схватила пачку, разорвала резинку зубами, потому что пальцы не слушались, и швырнула купюры ему в лицо. Они разлетелись