Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Оба предложенных варианта кажутся нам неудачными, так как сопряжены с необходимостью дополнительно переставлять слова внутри фразы, помещая упоминание о «порфирородных детях» перед упоминанием о «Романе, порфирородном василевсе», тогда как в оригинале дело обстоит наоборот. Видимо, желая объяснить это новое затруднение, Г. Г. Литаврин (1986а, с. 42, примеч. 10) и, вероятно, независимо от него, немецкий византинист Ф. Тиннефельд (Tinnefeld, 1987, s. 30-37) предположили, что имя соправителя при всех обстоятельствах необходимо было упомянуть на втором месте и это создавало, согласно Ф. Тиннефельду, для автора непреодолимые «семантические трудности». Иными словами, далеко не малограмотный автор, желая сказать одно, не по ошибке, а совершенно сознательно (в силу «семантических трудностей») сказал совсем другое. Вряд ли такое предположение можно назвать конъектурой, а тем более — признать его удовлетворительным (Müller L., 1988, s. 786) или даже «убедительным и окончательным» (Kresten, 2000, s. 8, Anm. 13; 10, Anm. 28; 11) решением проблемы. Да и никаких особенных грамматических трудностей мы здесь, откровенно говоря, не видим: вполне достаточно было сказать ҅o βασιλευς και ҅o ҅Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς, ҅o υίoς αυτου, και τα λοιπα πορφυρογέννητα τούτου τέκνα («василевс, и Роман, порфирородный василевс, его сын, и прочие порфирородные его дети»)[12] или просто ҅o βασιλευς Κωνσταντίνος και ҅o Ρωμανoς ҅o πορφυρογέννητος βασιλευς και τα του Κωνσταντίνου πορφυρογέννητα τέκνα («василевс Константин, и Роман, порфирородный василевс, и порфирородные дети Константина»), или т. п. Характерно, что в своей более поздней работе Ф. Тиннефельд отказался не только от этой конъектуры, но и от датировки путешествия Ольги в Царьград 946 г. (Tinnefeld, 1993, р. 193-213).

Теоретически предположение о том, что Роман как соправитель должен был обязательно быть поименован на втором месте, сразу после отца, выглядит вполне убедительно. Но оно влечет за собой другое, значительно менее убедительное и даже маловероятное: приходится допускать, что послеобеденная беседа за десертом 9 сентября — единственное из связанных с приемом княгини Ольги мероприятий, в котором принял участие василевс-соправитель, во всех же остальных случаях (даже когда прием был организован не одной только женской половиной двора) под «порфирородными детьми» Константина VII (например, в приведенном выше фрагменте №3) подразумевались исключительно его дочери. Разумеется, для отсутствия Романа, скажем, на приеме 9 сентября (до десерта) могли быть свои причины, и даже не связанные с дворцовым протоколом. Но разве не странно, что соправитель, присутствовавший с отцом, матерью и сестрами на десерте 9 сентября, отсутствовал на наиболее официальной части приема в этот же день, хотя в ней приняли участие его сестры, едва ли имевшие на то по этикету больше права? Следовательно, надо признать, что выражение «порфирородные дети» — особенно во фрагменте №3 — покрывало всех детей Константина VII, в том числе и Романа. Выходит, что о Романе не только не было надобности упоминать непременно на втором месте, но и упоминать отдельно от других детей Константина вообще. В таком случае его единственное отдельное поименование (№4) должно было иметь какие-то особые причины, и такой причиной могла быть именно необходимость сообщить о его отпрыске наряду с детьми Константина.

Возражая против такого естественного, на наш взгляд, понимания слов «и порфирородные их дети», Г. Г. Литаврин (1986а, с. 42, примеч. 10) замечает, что если бы жена Романа была уже матерью порфирородного дитяти, то именовалась бы скорее не «невесткой» (νύμφη), а «младшей царицей»; кроме того, в этом случае она должна была бы быть названа не на последнем месте, а по крайней мере перед своим ребенком — как жена Константина названа прежде своих детей; коль скоро, однако, невестка упоминается последней, то из этого, как полагает Г. Г. Литаврин, «с несомненностью» следует, что у Феофано в 957 г. (если относить приемы Ольги к 957 г.) еще не было детей или по крайней мере они были незаконнорожденными, что, понятно, делало их участие в церемонии проблематичным (Литаврин, 2000, с. 181). Последнюю возможность надо сразу же отвергнуть, поскольку все дети, присутствовавшие на десерте 9 сентября, в источнике прямо названы порфирородными. Что касается первой, то ведь неизвестно, была жена Романа II к тому времени коронована августой или нет. Если считать, что такая коронация была условием для возможности участвовать в официальной церемонии (Литаврин, 1986б, с. 51), то имя «невестки» столь же мало подходило бы Берте в 946 г., сколь и Феофано в 957. О том, что Феофано не стала августой даже после рождения ею порфирородного дитяти при жизни Константина VII, можно с известной уверенностью судить по сообщению «Продолжения Феофана», что умирая, Константин Багрянородный «оставил самодержцем Романа и августой — Елену, мать Романа» (Theoph. Cont., p. 469.2-4: καταλείψας αυτοκράτορα τον ҅Ρωμανoν και ҅Ελένην αυγούσταν την μητέρα ҅Ρωμανου; Продолж. Феоф., с. 193), а не Феофано.

В своей реплике на нашу работу 1989 г. Г. Г. Литаврин (1989а, с. 84) обсуждает уже только одну возможную конъектуру. По его мнению, вследствие все той же необходимости сказать о василевсе-соправителе на втором месте для «упоминания о деспине не нашлось места», т. е. τούτων («их») историк относит к Константину VII и подразумеваемой в данной фразе императрице. Таким образом, подробно перечисляя всех присутствовавших, упоминанием о василиссе якобы пожертвовали ради упоминания о ее детях. Кроме того, указывает Г. Г. Литаврин, упоминание невестки на последнем месте, после упоминания о «порфирородных детях», отделяло бы ее от них, т. е. и от ее собственного ребенка (если бы «их» относилось к Константину и Роману). Натянутость этих общих соображений представляется нам очевидной; они сталкиваются и с конкретными контрпримерами. Достаточно вернуться к фрагменту №3, где конструкция фразы аналогична: «сел василевс с августой и порфирородными его (выделено нами. — А. Н.) детьми». Из него хорошо видно, что, несмотря на то, что дети были общими, указана только их принадлежность автократору: «его (а не «их». — А. Н.) детьми», и императрица, действительно, выглядит «отделенной» от своих детей; поэтому если в разбираемом нами пассаже (№4) и домыслить деспину, как предлагает Г. Г. Литаврин, то выражение «их дети» все равно пришлось бы