Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Вывод из сказанного очевиден: имеющиеся данные не дают возможности утверждать, что древнерусские князья конца X–XI вв. в качестве официального «протокольного» рассматривали исключительно свое христианское имя; сфрагистические и нумизматические материалы наиболее раннего времени (конца X — начала XI в.) свидетельствуют, скорее, о том, что официальным именем считалось княжеское, династическое, «тронное» имя. Так же вполне могло обстоять дело и при Ольге-Елене. В византийских протокольных записях, сделанных в связи с подготовкой визита киевской княгини и самим визитом, она именовалась, разумеется, тем именем, каким предпочитала называть себя сама в своем обращении к императору. Исключить, что этим именем было династическое «Ольга», никоим образом нельзя, а следовательно аргумент, апеллирующий к имени ’Έλγα в обряднике Константина VII, теряет силу.
На других аргументах нет нужды подробно останавливаться, так как их условность, по нашему мнению, очевидна. Так, Д. Оболенский полагает, что, будь Ольга уже крещеной, ее прием в императорском дворце не мог бы быть «во всем подобным преждереченному приему» (Const. De cerim. II 15, p. 594.16-17: κατα πάντα ҅oμοια της προρρηθείσης δοχης), τ. е. приему арабских послов; в него «наверняка были бы включены те или иные элементы христианского церемониала» (Obolensky, 1990, р. 151). Этот внешне логичный тезис выглядел бы убедительнее, если бы его автор уточнил, какие же именно «элементы христианского церемониала» он ожидал бы увидеть. Между тем он этого не делает, и причина тому ясна: мы не знаем, чем именно прием христианского государя должен был отличаться от приема послов иноверного правителя — быть может, возможность пребывать во внутренних покоях дворца в кругу семьи императора и служила таким отличием? Отсюда, между прочим, видно, что выражению обрядника «во всем подобный преждереченному приему» нельзя придавать буквального значения, поскольку из рассказа Константина Багрянородного прекрасно видно, что ни о каком полном подобии не может быть и речи. Но чем объясняются эти различия? Тем ли, что Ольга была христианкой, или тем, что в ее лице византийский двор имел дело не с послом, а с самой иноземной правительницей собственной персоной? Снова неясно.
Итак, исследователю надо смириться с принципиально важным обстоятельством: сам по себе текст De cerim. II, 15 не содержит неоспоримых данных для суждения о том, была ли Ольга во время своего пребывания в Константинополе еще язычницей или уже христианкой. Это значит, что в вопросе о времени крещения княгини решающее значение приобретают другие данные, а также результаты их источниковедческого анализа.
Когда Г. Г. Литаврин (19866, с. 56—57; ему следует В. А. Водов: Vodoff, 1988, p. 53) приходит к выводу о двух поездках «архонтиссы Руси» в Константинополь — в 946 (по «De cerimoniis»; Ольга прибыла и уехала язычницей) и 955 г. (по древнерусским источникам; Ольга крещена), то исходит главным образом из трех соображений; первые два — языческое имя княгини и датировка крещения вдовы Игоря ок. 955 г., извлекаемая из Скилицы, — как мы стремились показать, ненадежны, но третье заслуживает внимания. Среди многочисленных сочинений василевса-писателя Константина VII, помимо трактата «О церемониях византийского двора», есть еще одно, в котором Руси уделено заметное место, — «Об управлении империей» («De administrando imperio»), и в нем, по наблюдениям Г. Г. Литаврина, автор «пишет о русских “архонтах” ... как о язычниках»; поскольку этот труд был закончен ок. 952 г. (таково общепринятое мнение: Литаврин, 1989б, с. 24), то, следовательно, как полагает историк, Ольга приняла крещение после этого срока. Нам, правда, не удалось обнаружить в «De administrando» никаких известий, где бы русские князья прямо назывались язычниками; Константин упоминает Игоря (Ίγγωρ), «архонта Росии», и его сына Святослава (Σφενδοσθλάβος), а также анонимных «архонтов», каждой осенью выходящих в полюдье (Const. DAI, cap. 9.4-5, 106, 1989, p. 44, 50), но expressis verbis ничего не говорит об их язычестве. Вместе с тем уже одно умолчание Константина Багрянородного о крещении правительницы Руси в столице империи, если бы таковое имело место к моменту написания трактата, было бы странным и требовало бы специального объяснения (в отличие от молчания «De cerimoniis»). Добавим к этому отмеченный нами выше еще более красноречивый факт, что формуляр письменного обращения к русским князьям в De cerim. II, 48 совпадает с обращением к правителям-язычникам и отличается от обращений к христианским государям, включающих оборот «во имя Отца, Сына и Святого Духа» (εν oνόματι του πατρoς και του υιου και του ҅αγίου πνεύματος), как, например, то имеет место в обращениях к римскому папе, западноевропейским королям, к правителям Болгарии или Алании (на что, заметим, уже указывалось в литературе: Пархоменко, 1911, с. 11; он же, 1913, с. 128).
Однако приведенный аргумент (который, кстати говоря, окончательно подрывает и без того уязвимые гипотезы О. М. Рапова и Л. Мюллера о крещении Ольги до 946 г.) значительно сильнее, чем то требуется для гипотезы Г. Г. Литаврина: ведь умолчание о совершившемся недавно визите в Константинополь правительницы Руси, пусть и язычницы, также нельзя признать естественным. Можно было бы предположить, что глава 9 «De administrando imperio» написана прежде 946 г.,
