Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Эти источниковедческие наблюдения помогают дать правильную оценку противоречивым суждениям историографии о посольстве киевской княгини к германскому королю.

До недавнего времени господствовала точка зрения, что просьба Ольги прислать на Русь «епископа и священников» действительно имела место, хотя расценивался этот факт по-разному. Иногда считалось, что высказанная русскими послами просьба отражала реальные намерения Ольги в связи с неудачей ее поездки в Константинополь (Пархоменко, 1911; он же, 1913, с. 133-146; Приселков, 1913, с. 12; Poppe, 1992, р. 276); чаще же в русском посольстве в Германию усматривался только политический маневр с целью оказать давление на Византию, занявшую якобы неуступчивую позицию в деле крещения Руси, как оно виделось властной киевской правительнице, или не пожелавшую пойти навстречу каким-то другим ее пожеланиям (Фортинский, 1888, с. 118-119; Vernadsky, 1949, р. 41; Левченко, 1956, с. 223; Пашуто, 1968, с. 66-67; Свердлов, 1972б, с. 285-286; Алпатов, 1973, с. 67; Müller L., 1987, s. 84-85; Рапов, 1998, с. 170-172 [автор высказывает, кроме того, догадку, что властную Ольгу привлекала созданная Оттоном I система, инкорпорировавшая церковь в общегосударственные структуры]; и др.); высказывалось даже мнение, что русская княгиня действовала «в духе кирилло-мефодиевской традиции, проявив понимание идеи единства христианского мира» (Paszkiewicz, 1954, р. 43; idem, 1996, s. 50). Для традиционных представлений об изначальности и исключительности церковно-религиозных связей Руси с Византией сведения немецких источников об Ольге были, конечно, «неудобны», так что в результате возникали даже беспочвенные догадки, будто люди, представившиеся русскими послами, на самом деле были просто авантюристами, искавшими богатых подарков (Соловьев С. Μ., 1, с. 302, примеч. 217; Карташев, 1959, с. 103), или будто посольство вымышлено Адальбертом, чтобы «как-нибудь оправдать свою киевскую авантюру»(!) (Рамм, 1959, с. 35). И даже критически мыслившие исследователи уступали соблазну так или иначе скомпрометировать эти сведения, поставив их в один ряд с одиозными попытками позднейших католических авторов, по характерному выражению Е. Е. Голубинского, «восхитить нас у греков». В результате история с Адальбертом приписывалась миссионерскому рвению самого Оттона I, тогда как Ольга преследовала будто бы какие-то иные цели, о которых остается только догадываться (Макарий [Булгаков], 1868, с. 252; он же, 1994, с. 216; Голубинский, 1/1, с. 82-83; Грушевський, 1, с. 456). Именно этот тезис взят под защиту в появившихся почти одновременно исследованиях А. Н. Сахарова (1979, с. 25-51; он же, 1980, с. 293-298) и Ж.-П. Ариньона (1980, с. 113-124); в многочисленных работах по истории древнерусской церкви, появившихся в связи с юбилеем крещения Руси, сведения «Продолжения Регинона» затрагивались только при обсуждении вопроса о времени крещения княгини Ольги.

Исходным для А. Н. Сахарова стало общее суждение, что «русское феодализирующееся общество в то время еще не было готово ... принять крещение»; языческая «партия» в Киеве доминировала, так что дальновидная Ольга не могла помышлять о введении христианства (Сахаров, 1979, с. 40). Главный аргумент Ж.-П. Ариньона, напротив, предельно конкретен: если Ольга действительно имела в виду утверждение церковной организации на Руси, то почему, задается вопросом французский историк, она обратилась к германскому королю, а не к папе, в компетенцию которого, собственно, и входило создание новых епископий (Ариньон, 1980, с. 121)? Этих сомнений оказалось достаточно для того, чтобы оба исследователя отвергли согласные показания немецких источников, объявив их тенденциозной фальсификацией. Такое заключение кажется нам поспешным, даже если не выходить за пределы аргументации, предложенной его авторами.

Во-первых, всякая фальсификация должна иметь свои мотивы, но в названных работах они отнюдь не разъясняются. Коль скоро инициатива отправления на Русь епископа исходила от Оттона I, а русские послы, прибывшие для общих переговоров о «мире и дружбе», только дали на то свое согласие, как предполагает А. Н. Сахаров (1980, с. 295-296), то почему бы Адальберту так и не написать в своей хронике? Разве миссионерская активность могла быть предосудительна в глазах ее читателей? Далее, для убедительной дискредитации источника необходима источниковедческая критика. Такой критики ни тот, ни другой историк не дали, обсуждая только данные «Продолжения Регинона» и ошибочно считая сведения херсфельдской анналистики их парафразом. Но поскольку херсфельдская (на самом деле, по всей вероятности, хильдесхаймская) информация о русском посольстве и информация Адальберта в «Продолжении Регинона», как мы старались показать выше, не зависят друг от друга и поскольку, далее, и в том, и в другом случае недвусмысленно сообщается о церковно-религиозных целях посольства, то мысль о фальсификации надо оставить.

Во-вторых, оба приведенные критиками «Продолжения Регинона» соображения уязвимы и сами по себе. Пусть даже уровень общественноэкономической и идеологической зрелости Древнерусского государства при Владимире Святославиче в 80-е гг. X в. был качественно иным по сравнению с началом 60-х гг., но отказывать только по этой причине киевской княгине в намерении крестить народ было бы все-таки несправедливо. Вошедшая в пословицу ревность неофитов нередко заставляла самых практичных из них браться за решение непосильных или несвоевременных задач (ср., например, попытку Владимира сломать традиционный порядок престолонаследия на Руси, заменив практику наследственных разделов примогенитурой по византийскому образцу: Назаренко, 1995в, с. 85-86, 91-92, примеч. 14-15; Поппэ, 1997, с. 116-117). Если же верить летописному рассказу о прениях между Ольгой и Святославом, княгиня как раз вынашивала планы крещения Руси, для чего ей было необходимо крещение сына: «Аще ты крестишися, все имуть то же створити» (ПСРЛ, 1, стб. 63; 2, стб. 52); именно так понимает летопись и А. Н. Сахаров (1979, с. 40). Но признавая стремление Ольги крестить Русь, как можно отрицать, что деятельная правительница могла предпринимать практические шаги в этом направлении? Ольга приняла крещение, но якобы не пыталась установить церковной организации, хотя и старалась христианизовать Русь (Сахаров, 1980, с. 282-284). Но как одно возможно без другого? Думаем, положение дел на Руси было далеко от определенности. Здесь шла активная внутриполитическая борьба, борьба христианской «партии» внутреннего устроения и языческой «партии», мыслившей привычными понятиями внешней экспансии. Раздор внутри княжеского семейства по этому принципиальному вопросу — всего лишь наиболее заметное проявление такой борьбы, которое потому и было зафиксировано преданием, попавшим затем в «Повесть временных лет». То же продолжавшееся противостояние христианской и языческой частей верхушки древнерусского общества наложило