Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Об участии папы в поставлении Либуция, а затем и Адальберта миссийными епископами для языческой Руси сведений действительно нет — в этом Ж.-П. Ариньон прав. Однако в данном случае не стоило бы так полагаться на argumentum ex silentio. Ок. 948 г. Оттоном I было организовано пять новых епархий: две — на славянских землях Германского королевства (в Хафельберге и Бранденбурге) и три — в Дании (в Шлезвиге, Рибе и Орхусе); вероятно, в 968 г. к ним присоединилось также новоучрежденное епископство для славян-ободритов в Старграде-Ольденбурге. О том, что Рим так или иначе участвовал в этом, известно только относительно Хафельберга и Бранденбурга, да и то исключительно потому, что сохранились их учредительные грамоты, в которых отмечено присутствие при акте основания папского легата Марина (DD Ott. I, №76, 105; Böhmer, II/l, №134, 169; Lübke, 2, №83-84). Нарративные источники об ...

[отсутствуют страницы 294-295]

...

дебургской архиепископии только потому, что натолкнулся на противодействие майнцского и хальберштадтского прелатов (которые должны были поступиться частью своих диоцезов), терпеливо ожидавший естественного устранения этого досадного препятствия (митрополия была учреждена лишь после смерти Бернхарда Хальберштадтского: Hauck А., 3, s. 113-123; Claude, 1972, s. 63-95; см. также главу VI), был целеустремленным, но расчетливым и практичным политиком. По Ж.-П. Ариньону, затея с русским епископом была следствием желания Оттона I продемонстрировать папе, что он, Оттон, «de facto осуществляет императорские прерогативы» (Ариньон, 1980, с. 122). Однако право устраивать новые епархии, как мы видели, было совершенно официально уступлено королю папой Агапитом II еще в 955 г. Догадка французского историка неудачна еще и потому, что предполагает, будто папа сопротивлялся каким-то церковно-организационным планам германского короля. Но для подобных подозрений нет ровным счетом никакого основания. Очевидно, здесь имеет место нередкая и в других случаях (на это обстоятельство обратил внимание Г. Телленбах: Tellenbach, 1984, s. 170, 172-173) невольная, но совершенно неоправданная, ретроекция конфликтности отношений между папством и империей, которая (конфликтность) была типична для второй половины XI в. (борьба за инвеституру), на период, столетием более ранний. Никаких свидетельств такой конфликтности для времени ок. 960 г. не видно; напротив, Иоанн XII надеялся на помощь Оттона I в Северной Италии.

Отрицая, как и А. Н. Сахаров, религиозные мотивы посольства княгини Ольги, Ж.-П. Ариньон (1980, с. 122-123) представляет дело так, будто киевской правительницей руководила только забота о русских торговых интересах в Европе (ср. ниже аналогичные аргументы применительно к целям поездки Ольги в Константинополь). Трудно, разумеется, спорить против предположения, что тема торговли могла присутствовать на переговорах 959 г., но при всем том из известных фактов русско-немецких торговых связей X в. (см., в частности, главу III) еще невозможно вывести никаких определенных заключений относительно намерений Ольги в 959 г. Не убеждает и гипотеза французского историка о связи между ролью майнцского митрополита Вильгельма в назначении Адальберта и предполагаемой особой заинтересованностью Майнца в торговле с Русью. Если бы дело обстояло так, то Вильгельм должен был бы проявить себя уже при поставлении Либуция, тем более что этот последний происходил из майнцского монастыря св. Альбана, аббатом которого был сам Вильгельм (при Оттоне I монастырь св. Альбана переживает новый расцвет: Falck, 1972, s. 29-30, 35, 94). Между тем Либуция рукополагал гамбургский архиепископ Адальдаг, причем делал это во Франкфурте, т. е. на канонической территории майнцской церкви. Трудно не видеть во всем этом демонстративного самоустранения Вильгельма от дел церковного устроения миссийных территорий на Востоке — следствия его конфликта с отцом (Вильгельм был внебрачным сыном Оттона I и славянки), длившегося с 955 г. и вызванного первоначальными планами короля организовать миссийную митрополию для славян на базе кафедры в Хальберштадте, которая, тем самым, отторгалась от Майнца. Урегулирование конфликта приходится как раз на конец 960—начало 961 г. (Claude, 1972, s. 66-78, особенно 76-77); именно с этим урегулированием скорее всего и связана внезапная активность Вильгельма в деле создания епархии для Руси весной 961 г. Ходатайство майнцского архиепископа за трирского монаха (Трир был отдельной митрополией) не выглядит неестественным, так как Адальберт был продолжительное время нотарием королевской канцелярии (это на основании анализа ряда актов канцелярии 954—958 гг. показал еще Т. Зиккель: Sickel, 1885, s. 361-362; впервые Вильгельм назван эрцканцлером в грамоте Оттона I от февраля 956 г. [DD Ott. I, №176], в составлении которой принимал участие Адальберт), а ее, наряду с кёльнским архиепископом Бруно, братом короля, возглавлял Вильгельм. Практика подбирать кандидатуры на вакантные епископские должности из состава королевской канцелярии, вопреки неосновательным сомнениям М. Б. Свердлова (1, с. 35), была обычной для церковной политики государей Саксонской династии, являясь составной частью так называемой Reichskirchensystem (Fleckenstein, 1966, s. 52-58).

Итак, при анализе событий 960-х гг. в связи с посольством киевской княгини Ольги к германскому королю Оттону I необходимо исходить из следующего. Во-первых, нет никаких оснований сомневаться в достоверности двух взаимонезависимых немецких источников — «Продолжения хроники Регинона» и анналов херсфельдской традиции, согласно свидетельствующих, что русское посольство преследовало религиозно-политические цели. Во-вторых, этому дипломатическому шагу Киева невозможно дать верной и полной оценки, опираясь только на общие соображения. Несомненно, он имел вполне определенные политические причины и вполне определенные политические цели. Понять их можно только при условии максимально полного, насколько то позволяют источники, учета конкретной международной обстановки той поры, в первую очередь — русско-византийских и немецко-византийских отношений.

Коль скоро мы продолжаем считать предпочтительной датировку визита Ольги в Царьград 957 г., то, исходя из времени ее последнего приема императором — 18 октября, приходится думать, что княгиня вернулась в Киев либо в самом конце этого года, либо уже в следующем навигационном сезоне, так как путь из Киева в Константинополь по воде занимал около шести недель (Dvorník et al., 1962, p. 37 [комментарий Д. Д. Оболенского]; Dimitroukas, 1997, s. 603-605); если верна интерпретация фресок лестничной башни киевского Софийского собора С. А. Высоцким (1989б, с. 164-201), который связывает их сюжеты с пребыванием Ольги в византийской столице, то изображение на них новогодних празднеств, «брумалий» (Кондаков, 1888, с. 293; Айналов — Редин, 1890, с. 336; о возобновлении Константином VII праздника брумалий, отмененного Романом I, см.: Const. De cerim. II, 53, p. 606; Theoph. Cont., p. 456.21-457.8; Продолж. Феоф., с. 189). свидетельствовало бы в пользу предположения о зимовке княгини в Константинополе. Вскоре, в