Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Очевидно, причину недовольства Ольги надо искать вне сферы церковно-политических отношений, которые были лишь одной из тем русско-византийских переговоров. Действительно, состав русской делегации во время приемов Ольги во дворце, если отвлечься от присутствия княгини и ее личной свиты, схож с тем, в каком она (делегация) выступала во время переговоров при заключении договора 944 г.: в обоих случаях присутствует большая группа послов (oι αποκρισιάριοι) и купцов (οι πραγματευταί) или, по древнерусской терминологии договора, «слов и гостей»; в договоре их обозначено соответственно 24 и 28 (или 29) (ПСРЛ, 1, стб. 46-47; 2, стб. 35-36), на приемах во дворце с Ольгой — 20 и 43 во время первого приема и 22 и 44 — во время второго (De cerim. II, 15, р. 597.12, 598.10-11; склонный к экстравагантным догадкам О. Прицак видит в несовпадении числа «слов и гостей» 9 сентября и 18 октября, как и в некоторых других различиях, свидетельство того, будто первый прием происходил в 946, а второй — в 957 г. [Pritsak, 1985, р. 12-14], что трудно расценить иначе как курьез). Итак, принятие христианства «архонтиссой росов» было лишь составной частью масштабных межгосударственных переговоров. Обратим внимание на то, что снижение сумм дара коснулось только Ольги, ее людей и купцов, которые после второго приема получили по шесть милиарисиев, тогда как после первого им было выплачено вдвое больше. Эта диспропорция — самая крупная, за исключением Ольги, которой сумма была уменьшена в 2,5 раза; «анепсию» (родственнику) княгини во второй раз выплатили только на 1/3, людям княгини — на 40% меньше, тогда как величина даров послам, переводчикам и священнику осталась неизменной. Особенно показательно, что уменьшение выплат не коснулось послов, т. е. представителей других членов княжеского семейства (Назаренко, 1996г, с. 58-63). Эти наблюдения наводят на мысль, что Ольга безуспешно пыталась добиться для древнерусских купцов каких-то новых преимуществ при торговле на византийских (прежде всего, столичных) рынках сравнительно с теми, которые были зафиксированы договором 944 г. В чем именно они состояли, можно только гадать, но ясно другое: княгиня явно рассчитывала, что ее крещение и перспектива христианизации Руси дают право на новый, более выгодный для русской стороны договор с империей. Однако она, похоже, ошиблась.
В то же время бесспорное присутствие торгово-политической темы на переговорах Ольги с Константином VII, разумеется, никоим образом не может служить не только аргументом против тезиса о крещении княгини в ходе этого пребывания в Византии, но и самодостаточным основанием для того, чтобы объяснить ее визит, как вынуждены считать те исследователи, которые в том или ином варианте относят крещение Ольги к более позднему времени (Obolensky, 1990, р. 157; Kresten, 2000, s. 9, 40-41; и др.). Практика заключения торговых договоров, как то хорошо видно и из древнерусской летописи, вовсе не предполагала приезда князя в Константинополь; напротив, она была выстроена подчеркнуто симметрично, чтобы избежать впечатления неравноправности договаривающихся сторон: текст договора писался одновременно «на дъвою харатию», а для его клятвенного скрепления посылались греческие послы в Киев и русские — в Константинополь (Malingoudi, 1994, s. 101-106); тем более присутствие князя не требовалось на предварительных переговорах. В этом отношении более убедительным представляется даже несколько старомодное предположение Е. Е. Голубинского (I/1, с. 78), что в Царьград Ольгу привело простое любопытство неофитки.
Если продолжить сравнение первого и второго приемов, то придется отметить еще одну деталь: на первом присутствовали «люди Святослава», число которых не названо (οι άνθρωποι του Σφενδοσθλάβου: Const. De cerim. II, 15, p. 597.14; есть основания думать, что их было пятеро: Литаврин, 1982, с. 73); они получили по пять милиарисиев — меньше, чем не только «люди», но даже рабыни (!) (αι δουλαι: ibid., р. 598.10) Ольги во время второго приема, а на втором приеме они вообще не упоминаются. Нам кажется крайне маловероятным, чтобы такая картина отражала реальное положение Святослава Игоревича в древнерусской правящей верхушке, как полагает Г. Г. Литаврин (1982, с. 85-86), будучи убежден, будто протокольная иерархия внутри русской делегации была исключительно внутренним делом русской стороны. В договоре 944 г. посол Святослава, тогда еще совершеннейшего дитяти, назван на втором месте — после посла самого Игоря и перед послом Ольги. Конечно, во время правления матери Святослав был оттеснен на второй план и, видимо, княжил (первое время под надзором дядьки-воеводы) в далеком Новгороде (см. выше), но, тем не менее, в русской делегации он, в отличие от прочих «архонтов», был представлен не просто (или не только) послом, а (также и) целой группой своих «людей», что явно свидетельствует о его выделенном положении. Поэтому дискриминация «людей» Святослава в Константинополе выглядит слишком скандальной. Следовательно, она исходила скорее всего от византийских властей. Если так, то не столь уж невероятной выглядит не раз высказывавшаяся в историографии мысль (последний раз, кажется, Л. Мюллером: Müller L., 1987, s. 81-82), что среди прочего Ольга вынашивала, возможно, и планы русско-византийского династического союза, будучи осведомлена о соответствующем болгарском прецеденте — браке в 927 г. болгарского престолонаследника (впоследствии — царя) Петра с внучкой императора Романа I Марией (Shepard, 1995, р. 121-149). Эти планы были вряд ли осуществимы, так как взгляды Константина VII на матримониальные союзы представительниц императорского семейства с «варварами» отличались крайним консерватизмом: подобные предложения он именовал не иначе как «неразумными и нелепыми домогательствами» (Const. DAI, cap. 13.104-105, 1967, р. 70; 1989, р. 58-59: αιτησις παράλογος και απρεπής). Распространяясь на эту тему в широко известных пассажах главы 13 своего трактата «Об управлении империей», он не мог скрыть чрезвычайного раздражения — в том числе и поступком Романа I. Предлагая брак Святослава с гречанкой, киевская княгиня, не подозревая о том, наступила на больную мозоль, и потому понятно, что реакция Константина VII могла оказаться столь нервной и отразиться на деталях протокола. Ввиду сказанного выше о демонстративно ущемленном статусе «людей» Святослава во время первого дворцового приема, естественно задаться вопросом, не оказались ли те или иные обстоятельства, связанные именно с персоной Святослава, одной из причин недовольства Константина Багрянородного и Ольги друг другом? Если наши наблюдения соответствуют действительности, то приходится констатировать,
