Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

всего, столичных) рынках сравнительно с теми, которые были зафиксированы договором 944 г. В чем именно они состояли, можно только гадать, но ясно другое: княгиня явно рассчитывала, что ее крещение и перспектива христианизации Руси дают право на новый, более выгодный для русской стороны договор с империей. Однако она, похоже, ошиблась.

В то же время бесспорное присутствие торгово-политической темы на переговорах Ольги с Константином VII, разумеется, никоим образом не может служить не только аргументом против тезиса о крещении княгини в ходе этого пребывания в Византии, но и самодостаточным основанием для того, чтобы объяснить ее визит, как вынуждены считать те исследователи, которые в том или ином варианте относят крещение Ольги к более позднему времени (Obolensky, 1990, р. 157; Kresten, 2000, s. 9, 40-41; и др.). Практика заключения торговых договоров, как то хорошо видно и из древнерусской летописи, вовсе не предполагала приезда князя в Константинополь; напротив, она была выстроена подчеркнуто симметрично, чтобы избежать впечатления неравноправности договаривающихся сторон: текст договора писался одновременно «на дъвою харатию», а для его клятвенного скрепления посылались греческие послы в Киев и русские — в Константинополь (Malingoudi, 1994, s. 101-106); тем более присутствие князя не требовалось на предварительных переговорах. В этом отношении более убедительным представляется даже несколько старомодное предположение Е. Е. Голубинского (I/1, с. 78), что в Царьград Ольгу привело простое любопытство неофитки.

Если продолжить сравнение первого и второго приемов, то придется отметить еще одну деталь: на первом присутствовали «люди Святослава», число которых не названо (οι άνθρωποι του Σφενδοσθλάβου: Const. De cerim. II, 15, p. 597.14; есть основания думать, что их было пятеро: Литаврин, 1982, с. 73); они получили по пять милиарисиев — меньше, чем не только «люди», но даже рабыни (!) (αι δουλαι: ibid., р. 598.10) Ольги во время второго приема, а на втором приеме они вообще не упоминаются. Нам кажется крайне маловероятным, чтобы такая картина отражала реальное положение Святослава Игоревича в древнерусской правящей верхушке, как полагает Г. Г. Литаврин (1982, с. 85-86), будучи убежден, будто протокольная иерархия внутри русской делегации была исключительно внутренним делом русской стороны. В договоре 944 г. посол Святослава, тогда еще совершеннейшего дитяти, назван на втором месте — после посла самого Игоря и перед послом Ольги. Конечно, во время правления матери Святослав был оттеснен на второй план и, видимо, княжил (первое время под надзором дядьки-воеводы) в далеком Новгороде (см. выше), но, тем не менее, в русской делегации он, в отличие от прочих «архонтов», был представлен не просто (или не только) послом, а (также и) целой группой своих «людей», что явно свидетельствует о его выделенном положении. Поэтому дискриминация «людей» Святослава в Константинополе выглядит слишком скандальной. Следовательно, она исходила скорее всего от византийских властей. Если так, то не столь уж невероятной выглядит не раз высказывавшаяся в историографии мысль (последний раз, кажется, Л. Мюллером: Müller L., 1987, s. 81-82), что среди прочего Ольга вынашивала, возможно, и планы русско-византийского династического союза, будучи осведомлена о соответствующем болгарском прецеденте — браке в 927 г. болгарского престолонаследника (впоследствии — царя) Петра с внучкой императора Романа I Марией (Shepard, 1995, р. 121-149). Эти планы были вряд ли осуществимы, так как взгляды Константина VII на матримониальные союзы представительниц императорского семейства с «варварами» отличались крайним консерватизмом: подобные предложения он именовал не иначе как «неразумными и нелепыми домогательствами» (Const. DAI, cap. 13.104-105, 1967, р. 70; 1989, р. 58-59: αιτησις παράλογος και απρεπής). Распространяясь на эту тему в широко известных пассажах главы 13 своего трактата «Об управлении империей», он не мог скрыть чрезвычайного раздражения — в том числе и поступком Романа I. Предлагая брак Святослава с гречанкой, киевская княгиня, не подозревая о том, наступила на больную мозоль, и потому понятно, что реакция Константина VII могла оказаться столь нервной и отразиться на деталях протокола. Ввиду сказанного выше о демонстративно ущемленном статусе «людей» Святослава во время первого дворцового приема, естественно задаться вопросом, не оказались ли те или иные обстоятельства, связанные именно с персоной Святослава, одной из причин недовольства Константина Багрянородного и Ольги друг другом? Если наши наблюдения соответствуют действительности, то приходится констатировать, что и в этих своих надеждах русская княгиня обманулась. «Люди» Святослава были оскорблены и покинули столицу империи уже после первого приема. Не исключаем даже, что отказ Святославу в греческой невесте повлиял на его (и его советников) решение остаться в язычестве.

Таким образом, источники дают достаточно возможностей верифицировать сообщение «Повести временных лет» о недовольстве княгини Ольги результатами своего визита в Царьград. Запланированное радикальное сближение с Византией, одним из элементов которого стало крещение правительницы Руси, в той мере, в какой оно представлялось мысленному взору Ольги, не удалось; перезаключение русско-византийского договора на новых началах не состоялось. Разочарование было велико, так что княгиня, со своей стороны, позволила себе политическую демонстрацию: она отказалась взять на Русь греческого (архи)епископа в надежде, что через некоторое время по зрелом размышлении император изменит свою жесткую позицию. Однако с прибытием на следующий год византийского посольства стало ясно, что этого не произошло, и княгиня предприняла еще один демонстративный шаг— отправила послов в Германию. Как показали последующие события, он произвел впечатление на Константинополь. Думать так позволяют некоторые обстоятельства немецко-византийских отношений той поры.

В декрете венецианского дожа Петра IV Кандиана от июня 960 г. находим не вполне понятное на первый взгляд сообщение: глава венецианского правительства запрещает перевозить в Константинополь на венецианских кораблях переписку из Саксонии, Баварии и Ломбардии, поскольку раздражение, которое она вызывает при византийском дворе, отражается на престиже Венеции; раздражение это было столь велико, что «с нашими (венецианскими. — А. Н.) грамотами, которые мы по обычаю направили императору с поздравлениями от нашей республики», поступили «с бесчестьем, ... обращаясь с ними, как с пустым местом» (Urk. Venedig, №13, p. 21: «... nostri homines accipiebant epistolas de infra regno Italico et de Baioaria, similiter et de Saxonia, et de aliis partibus, et eas ad Constantinopolim ad imperatorem deferebant. Unde magna vituperatio erat in nobis et nostra patria, et dishonorem (так! — A. H.) in nostras cartulas, quas ad imperatorem pro salutatione nostre patrie consueti eramus transmittere. Ad magnam utilitatem erant recepte, et pro nihilo eas habebant»). Дата документа в сохранившихся списках — в 24-й год Романа II, в III индикт — явно ошибочна; от какого бы года ни вести счет лет правления Романа II, от начала ли соправления с отцом, т. е.