Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
В этом отношении Иоанн XIII являл собой типичный пример. Он был избран в октябре 965 г. в присутствии императорских легатов (Böhmer, II/5, №386); изгнанный враждебной партией из Рима уже в декабре, папа возвратился на первосвятительский престол через год с военной помощью Оттона I (ibid., №391, 406); Иоанн XIII был в полном смысле слова креатурой императора; их взаимопонимание было скреплено не только сотрудничеством в магдебургском деле, но и восстановлением папского суверенитета над рядом центральноитальянских территорий, прежде всего — Равеннской областью (так называемый «patrimonium sancti Petri») (ibid., №413), а также коронацией Оттона II императором-соправителем в Риме на Рождество 967 г. (ibid., №433). Неудивительно поэтому единодушие источников, свидетельствующих, что после равеннского синода папа вернулся в Рим в мае 967 г. «в великой радости» (ibid., №423).
Итак, мы не видим оснований для утверждения о принципиальной разности позиций императора и папы по вопросу о Магдебургском архиепископстве. Позиция же Оттона I у исследователей особых споров не вызывает: издавая в конце 968 г. грамоту об учреждении Магдебургской митрополии, император, как указывалось, имел в виду всех славян (естественно, кроме обитавших к юго-востоку от империи и уже входивших в юрисдикцию зальцбургских архиепископов), т. е. руководствовался представлением о Польше и Руси как потенциальной пастве нового миссийного архиепископства. По всей видимости, такое представление сложилось ранее 968 г.; во всяком случае, его контуры сквозят уже в феврале 962 г., когда в ходе бесед Оттона I и Иоанна XII обсуждались «положение дел и управление всем христианским миром» («...de statu et regimine totius christianitatis»: Papsturk., №154). Из этой лапидарной, но емкой формулировки со всей отчетливостью видно, что магдебургский проект к тому времени приобрел характер важнейшей идейно-политической составляющей имперских (а стало быть — вселенских par excellence) планов Оттона I в целом, и странно было бы думать, что именно Русь, где, напомним, именно в это время еще пребывал немецкий миссийный епископ, по каким-то причинам была исключена из них (возвращение Адальберта в Германию ко двору Оттона II в «Продолжении хроники Регинона» отнесено к 962 г.; для того чтобы сведения об этом достигли Рима до 12 февраля, его следовало бы отнести, как минимум, к середине января; совершенно исключить такой возможности нельзя, но ясно, что она весьма маловероятна).
Максимально широкая в территориальном отношении трактовка магдебургского проекта Оттона I диктуется и обстоятельствами его возникновения: ведь, в сущности, он был прямым результатом исторической победы германского короля над язычниками-венграми при Лехе 10 августа 955 г. (Beumann, 1974, s. 238-275).
Идея подвижности восточной границы Магдебургской митрополии как один из мотивов немецкой имперской политики проявлялась и позже, в конце X в. Так, в последние годы правления Мешка I в статусе Древнепольского государства и польской церкви произошли изменения: известный, но до сих пор загадочный регест «Dagome iudex» (Dag. iud., p. 394-395) историки чаще всего толкуют как свидетельство передачи Польши под покровительство папского престола (Wamke, 1980, s. 127-177; Fried, 1980, s. 345-359; idem, 1993, s. 123-124; Labuda, 1986, Sp. 430-431; и мн. др.). Тогда же к державе Мешка отошла Силезия, что должно было повести к притязаниям Познани на церковную власть над этой территорией. Вследствие всего этого, очевидно, обострился вопрос о юрисдикции Магдебурга над Познанской епископией, и в декабре 995 или 996 г. Оттоном III была издана подтвердительная грамота майсенской кафедре с продвинутой далеко в глубь Силезии и Чехии восточной границей (DD Ott. III, №186). Видимо, юридическую стабилизацию восточной границы Магдебургской митрополии следует относить лишь ко времени учреждения польской архиепископии в Гнезне в 1000 г.
Если в 968 г. император настаивал на принципиальной разомкнутости восточной границы новой миссийной митрополии, то назначение ее главой именно фактически безместного миссийного епископа Руси выглядит неслучайным. Догадки о связи магдебургского проекта в редакции 968 г. с планами Оттона I относительно Руси высказывались неоднократно (см., например: Laehr, 1930, s. 57; Schmid Н. F., 1962, s. 35; Angenendt, 1993, s. 16-17; и др.). Здесь, конечно же, невозможно ограничиться общей констатацией, что дело заключалось в уже состоявшейся причастности Адальберта миссионерской деятельности на востоке (Hlawitschka, 1986, s. 129). Ведь русская миссия была Адальбертом провалена. Независимо от того, что эта неудача могла иметь и объективные причины (перемена политической обстановки в Киеве), интонация, с какой Адальберт описывает свое назначение епископом Руси, воспринимавшееся им как досадная необходимость, чуть ли не как изгнание (по его словам, он был поставлен «по совету и ходатайству архиепископа Вильгельма,... хотя и ждал от архиепископа лучшего и ничем никогда перед ним не провинился» и т. д. — «... machinatione et consilio Willehelmi archiepiscopi, licet meliora in eum confisus fuerit et nihil unquam in eum deliquerit...»: Cont. Reg., a. 961, p. 170; Назаренко, 1993б, c. 106, 108; об Адальберте как авторе «Продолжения Регинона» см. в главе V), выдает в нем полное отсутствие миссионерского рвения, тем более заметное, что монастырь св. Максимина в Трире являлся одним из центров монастырской реформы (там же, с. 126-127, коммент. 28). И именно этого человека Оттон I избирает для возглавления миссийной архиепископии, охватывавшей территории с преимущественно еще языческим населением? Почему?
По мнению А. Бракманна, тот факт, что император остановил свой выбор на Адальберте, а не на ком-либо из братии монастыря св. Маврикия в Магдебурге (которому этнополитическая ситуация между Эльбой и Одером была, разумеется, известна много лучше, чем аббату одного из эльзасских монастырей), свидетельствует о важности в
