У истоков американской истории. Массачусетс. Мэриленд, 1630-1642. - Лев Юрьевич Слёзкин

В один из августовских дней 1630 г. Уинтроп записал в «Журнале»: «В понедельник состоялось собрание». Имея в виду это же собрание, Э. Джонсон рассказывает в своей книге, что оно проходило на «Арабелле» 23 августа (у Чарлзтауна) и «многоуважаемый Джон Уинтроп, сквайр, был избран губернатором до конца текущего 1630 г. Достойный Томас Дадли, сквайр, был избран заместителем губернатора, м-р Брэдстрит — секретарем»[123]. Вместе с ассистентами, избранными еще в Англии, они составили магистрат (Magistracy) для управления (Government)[124] колонией.

Эта процедура не совпадала с существовавшей практикой и смыслом хартии, согласно которым органы управления компанией должны были избираться ее членами, утвержденными собранием, что давало им статус фрименов. В связи с переносом за океан основных функций предприятия и с превращением его прежде всего в колонизационное предприятие фримены на определенных условиях, как это уже происходило в Виргинии и Новом Плимуте, должны были пополняться из колонистов.

В Массачусетс приехало только 13 фрименов компании[125]. Из них — восемь ассистентов, губернатор и его заместитель (несколько позже еще один ассистент). Не определив порядка приема новых фрименов и не пополнив ими свой состав, фримены компании подменили Общее собрание колонии и сделали себя магистратом. В создавшихся условиях и при установленном хартией кворуме для ежемесячных собраний магистрат мог теперь подменять эти собрания своими заседаниями. Тем более, что, допустив натяжку, хартию можно было прочитать таким образом, будто губернатор (заместитель) и шесть ассистентов составляли кворум для любого собрания.

На интересующем нас собрании ассистентов[126] его участники позаботились о материальном обеспечении священников (строительство для них домов, выделение им необходимых предметов и продуктов из общих запасов), постановили возложить на магистрат судебные функции и приняли еще одно важное решение: созывать собрание фрименов один раз в год.

Магистрат, по крайней мере, на год оказался всевластным органом. Как вспоминал Израэл Стоутон, ассистенты «составляли законы, наделяли землями, проводили денежные сборы, наказывали нарушителей и т. д. по собственному усмотрению»[127]. Значительная власть концентрировалась в руках губернатора, руководившего колонией между собраниями ассистентов единолично и являвшегося непременным членом кворума. Эта власть была особенно велика: при общепризнанном авторитете Уинтропа, «который был хорошо известен в Англии и хорошо принят здесь, будучи человеком благочестивым, терпимым, мудрым и серьезным»[128]; незнании большинством колонистов текста хартии, хранившейся у губернатора; рассредоточенности поселенцев и их занятости, оставлявшей мало времени на раздумья о гражданских правах.

28 августа члены чарлзтаунской церкви, еще не очень многочисленные, провели выборы. Проповедником избрали священника Джона Вильсона, старейшиной — Инкриза Ноэлла, а дьяконами — Джона Гейджера и Уильяма Эспинвелла. «Мы, — записал Уинтроп, — использовали рукоположение, но при общей договоренности, что это является только знаком избрания и утверждения, а потому никто не потребовал, чтобы м-р Вильсон отказался от своего священнического сана, полученного в Англии» (У, I, 51–52). Это был еще один компромисс периода становления массачусетского пуританизма.

Чарлзтаунская церковь просуществовала недолго. Ее члены, магистрат и значительная часть колонистов в сентябре 1630 г. перебрались из Чарлзтауна[129] на место бывшей индейской деревни Шавмат. Здесь основали поселок Бостон. Бостонской стала именоваться церковь. Ее влияние поддерживалось административными мерами.

Первым от них серьезно пострадал Томас Мортон, который к тому времени оправился после произведенной у него в предшествовавшем году реквизиции. По его рассказу, «Книга общего богослужения», которой он пользовался, презиралась. Он не мог быть терпим. Мортона вызвали в Бостон, где ему предъявили многочисленные обвинения. «Его судьба была решена заранее». Магистрат постановил конфисковать все его имущество, самого отправить на родину для суда, а Мэрримаунт сжечь. «Все было сожжено дотла, — вспоминал осужденный, — не осталось ничего, кроме груды пепла…» В конце декабря 1630 г., уже на борту корабля, закованный в кандалы Мортон проклинал своих врагов: «Вера и царство сепаратистов падут! Кайтесь, жестокие схизматики, кайтесь!»[130]. Он сам понимал, что, обвиняя в сепаратизме бостонский магистрат, бьет не прямо по цели, но тем вернее подставляет этот магистрат под огонь епископа Лода и дает оружие в руки Горджеса. Но те были далеко, а магистрат хотел избавиться от чужака, соглядатая, критика и осведомителя, находившегося в самом Массачусетсе.

Первый молельный дом

Сведение счетов с «гордым и дерзким человеком»[131] происходило в сложной обстановке всевозраставших трудностей в жизни колонии, когда спор с Мортоном мог увеличить эти трудности. Большинство колонистов болели, главным образом цингой и оспой, многие умерли (около 200 человек, среди них самые знатные — леди Арабелла и ее муж Айзек Джонсон, а также ассистент Росситер). Съестных припасов не хватало. Погибал неухоженный скот, быстро убывавший к тому же от нападений многочисленных волков. В пламени частых пожаров сгорали палатки, наскоро построенные хижины, стога. Попытки неопытных людей ловить рыбу приводили к частой гибели в море. Страх перед индейцами вызвал несколько ложных тревог, всполошивших все поселения. В то же время недостаток людей и их слабость не позволили возвести предполагаемое укрепление между Бостоном и Роксбэри. Положение ухудшилось с наступлением холодов и снегопадами.

В те дни управляющий хозяйством Сэлтонстолла Джои Мэйстер сообщал леди Баррингтон: «Страна очень хороша и подходит для того, чтобы принять лордов и леди, будь здесь больше добротных домов…»[132]. Что это означало, ясно из письма Дадли графине Линкольн, отправленного в марте 1631 г.: «У меня еще нет стола или какого-либо другого места, чтобы писать, иначе как у костра и на собственных коленях при сильнейшем ветре…»[133].

Следует учитывать, что оба корреспондента принадлежали к тем, кто не хотел представлять положение безнадежным, кто старался убедить, что колонисты «не были обескуражены и несли божеское наказание покорно», кто не забывал «о цели, ради которой приехал», кто «уповал на Господа», верил в то, что предприятие «можно поддержать и поднять вновь»[134]. Как писал капитан Смит, «несмотря на все, благородный губернатор не потерял присутствия духа; все промахи и неудачи не заставили его раскаяться в затеянном деле»[135].

Были другие люди, потерявшие присутствие духа, раскаявшиеся в затеянном деле. Обратимся к письму колониста Джона (?) Понда от 15 марта 1631 г.[136]

После краткого описания страны Понд сообщал отцу о радостном событии — прибытии корабля[137] с припасами: «Если бы этот корабль не прибыл вовремя, мы оказались бы в ужасном положении…». Он продолжал: «Хотя я