Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

Вместе с тем просьба о вспомоществовании не выглядела бы правдоподобной, если бы писалась несколько десятилетий спустя после смерти Бруно. Единственная сохранившаяся рукопись, по оценке Г. X. Пертца, относится к XI в. (Pertz, 1841, р. 579), но она вряд ли является оригиналом, судя по очевидной порче текста в конце записки. В самом деле, во фразе «... deposco auxilium, quod meae vitae fiat patrocinium vestrorum peccatorum et aetemum remedium» явно имеются пропуски — либо между fiat и patrocinium, либо между patrocinium и vestrorum; в сохранившемся виде она грамматически некорректна, хотя общий смысл ее ясен. Следовательно, скорее всего речь идет о памятнике, примерно современном «Хронике» Адемара и «Житию блаж. Ромуальда», т. е. относящемся к первой половине XI в. и уже опиравшемся на определенную агиографическую традицию о Бруно-Бонифации. Виберт и Петр Дамиани каждый по-своему воспроизводят ее, откуда можно заключить, что эта традиция включала в себя следующие элементы: крещение короля и части народа в результате чуда с костром; возможно, имя короля (о чем скажем ниже); гибель миссионера от руки другого предводителя язычников, причем именно путем обезглавливания (что, если верить Титмару, соответствовало действительности); чудеса от мощей мучеников; воздвижение над ними церкви (монастырей). При этом Петр локализует гибель Бруно на Руси, а Виберт — в Пруссии.

Совсем иную эволюцию сюжета видим в том варианте предания, который отразился у Адемара. Здесь проповедник подвергается весьма экзотической казни, а монастырь в его честь строится не на месте гибели (по автору — у печенегов), а на Руси. Мотив церкви (монастыря), судя по сообщению Титмара о выкупе останков Бруно Болеславом Храбрым, ближе к реальности изложен у Адемара. И Адемар, и Петр, опять-таки каждый по-своему, связывают эту историю с Русью, из чего заключаем, что такая ошибочная связь присутствовала и в реконструируемом предании. Виберт вносит в дело поправку, перемещая место действия к пруссам. Это и понятно: имя святого (Бруно, а не Бонифаций) и местонахождение рукописи (Мюнхен) показывают, что записка (по своему назначению — послание) Виберта подлежала распространению, по всей вероятности, в Германии, а там достаточно хорошо знали, где погиб Бруно Кверфуртский. Впрочем, свою роль могло сыграть и то обстоятельство, что место гибели Бруно в самом деле располагалось где-то «на пограничье Пруссии и Руси» (Титмар) или «Литвы и Руси» («Кведлинбургские анналы»), т. е., как считают, в земле ятвягов (по принятой в немецкоязычной литературе терминологии — в Судовии; см., например: Пашуто, 1968, с. 87 [автор смешивает Виберта и Петра Дамиани]; о ятвягах см.: Финно-угры, 1987, с. 411-419). И последнее: у Адемара со всей определенностью, а у Петра Дамиани (следовательно, и у Виберта) — предположительно в предание о Бруно вплетены реминисценции о деятельности немецких миссионеров времен Оттона II, т. е. 70-х гг. X в.

Эта агиографическая традиция, разросшаяся вокруг имени Бруно-Бонифация, несмотря на некоторые явно курьезные черты, была, по-видимому, довольно широко распространена. Думаем, что именно к ней восходит остающееся загадкой для комментаторов известие Гонория Августодунского, популярного полигистора второй половины XII в., будто в правление Генриха II, т. е. после 1002 г., «стали христианами русь, поляки и венгры» (Honor. Imago & Summa, р. 130, 133: «Ruzi, Polani, et Ungarii facti sunt christiani»). Имя Бруно здесь не названо, но характерная связка Руси, Польши и Венгрии, уже встречавшаяся нам у Адемара, выглядит красноречиво. Более того, применительно к Польше и Венгрии поздняя датировка крещения облегчалась еще естественным, хотя и ошибочным, совмещением его с учреждением церковной организации в этих странах: Гнезненской архиепископии в Польше (1000 г.) и Эстергомской — в Венгрии (1001 г.). То, что события оказались при этом отнесены к правлению Генриха II, а не его предшественника Оттона III, как то было на самом деле, также легко объяснить их апокрифической связью с Бруно Кверфуртским, который в памяти потомства остался современником именно Генриха II (вспомним Титмара). Посмертная популярность Бруно-Бонифация Кверфуртского, переплетясь с таковой Адальберта-Войтеха Пражского, осенила собой эпохальные события в истории западной церкви, к которым реальный Бруно не имел никакого отношения.

На этом остановимся пока в нашем предварительном анализе житийных текстов, связанных с мученичеством Бруно-Бонифация. Результат его двоякий. С одной стороны, дело оказалось много сложнее, чем представлялось тем критикам, которые не желали видеть у Петра Дамиани и особенно у Адемара ничего, кроме нелепицы и преднамеренной выдумки. С другой же стороны, выявленные данные, глухие и деформированные, сами по себе явно не могут служить достаточным основанием для сколько-нибудь определенных исторических выводов.

Такую же досадную неопределенность приходится, к сожалению, констатировать и в отношении упомянутых выше сведений «Никоновской» и «Воскресенской» летописей.

Эти известия являются лишь частью многочисленных hapax legomena «Никоновского свода», которые имеют самое разнообразное происхождение. Иногда их можно связать с остатками регионального летописания — рязанского (Кузьмин, 1965, с. 20-32; митрополит Даниил, инициатор создания «Никоновской летописи» и ее редактор, был рязанцем), ростовского, суздальско-нижегородского (Клосс, 1980, с. 182-183), иногда — возвести к материалам митрополичьего архива (там же, с. 183-184), поскольку, как выяснил Б. М. Клосс, первоначальный вариант «Никоновского свода» создавался при митрополичьей кафедре в 20-е гг. XVI в. в правление ею митрополита Даниила (там же, с. 55-133), но чаще всего об их источнике можно только гадать. Есть среди них и очевидные домыслы. К таковым относятся, например, имена первых епископов волынского, черниговского и белгородского (Стефан, Неофит, Никита), поставленных якобы при Владимире Святославиче в 992 г. (ПСРЛ, 9, с. 105), которые просто воспроизводят имена иерархов соответствующих кафедр, известных по «Повести временных лет», — Никиты Белгородского и Неофита Черниговского (упоминаются в связи с перенесением мощей свв. Бориса и Глеба в 1072 г.: Абрамович, 1916, с. 56; Усп. сб., с. 62, лев. стб.), а также Стефана Волынского, неудавшегося игумена Киево-Печерского монастыря, упоминаемого на волынской кафедре с 1091 г. (ПСРЛ, 1, стб. 210-211; 2, стб. 202: перенесение мощей преп. Феодосия Печерского в Успенский собор). Тенденциозными добавлениями, возможно, являются и два сообщения о победах киевских князей Кия (!) и Владимира над волжскими булгарами (ПСРЛ, 9, с. 4, 66). Вызваны они, как предполагают, стремлением подчеркнуть древность власти Руси над Казанью, потому что именно в годы создания летописи, с 1524 г., Казань старалась выйти из-под московского влияния, признав себя юртом турецкого султана; не случайно составитель «Никоновской летописи» не упускает случая указать на тождество