Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Вывод: дополнительные сравнительно с «Повестью временных лет» известия «Никоновского свода» не поддаются истолкованию как тенденциозные позднейшие вставки ни в целом, ни даже в рамках отдельных тематических групп, хотя наличие домыслов среди таких известий налицо. В то же время текстологический анализ не позволил пока обнаружить более древний источник (или источники) гапаксов «Никоновской летописи», как то можно с известной определенностью сделать, например, в отношении уникальных известий за XI в. в «Софийской Первой» и «Новгородской Четвертой» летописях (Шахматов, 1908в, с. 197-232, 277-289; Кучкин, 1995, с. 98-102). Это значит, что для оценки того или иного уникального сообщения «Никоновской» в каждом отдельном случае требуется конкретное источниковедческое и историческое исследование, которое, впрочем, может продемонстрировать только правдоподобность или, напротив, сомнительность рассматриваемого сообщения. В силу такого принципиального недостатка материалы «Никоновской летописи» могут служить в лучшем случае дополнительным подтверждением для положений, основанных на каких-то более определенных данных. Что касается интересующей нас статьи 6487 г. в «Никоновской» и «Воскресенской» летописях, то с точки зрения источниковедческой сказать о ней в настоящий момент больше, чем это уже было сделано выше, едва ли возможно. Степень же вероятности содержащейся в ней информации станет ясна из дальнейшего.
Возвращаясь к свидетельству Ламперта Херсфельдского о русском посольстве в Германию весной 973 г., приходится констатировать, что и здесь нашлись скептики, заподозрившие — и не без известных оснований — саксонского хрониста в стремлении придать дополнительный блеск торжествам в Кведлинбурге, произвольно удлинив список присутствовавших иностранных посольств (Свердлов, 1972б, с. 286-287; Russ, 1981, s. 304, Anm. 2). Нам уже приходилось указывать на недостаточную источниковедческую аргументированность таких сомнений и приводить текстологические соображения в пользу достоверности сообщения Ламперта (Назаренко, 1987а, с. 72-73; он же, 1994а, с. 102-103), но и признавая достоверность последнего, ему, вследствие его изолированности, трудно предложить какую-либо обоснованную интерпретацию, поскольку «ни о результатах посольства Ярополка на Запад, ни о каких-то иных его шагах ничего неизвестно» (Vlasto, 1970, р. 254).
Это безнадежное резюме обусловлено не только неполнотой и источниковедческой шаткостью рассмотренных выше данных. Дело заключается еще и в отсутствии общей достаточно выверенной и мотивированной картины событий, развернувшихся на Руси между смертью Святослава Игоревича весной 972 г. и крещением его сына Владимира пятнадцать с небольшим лет спустя. Условны как хронологическое приурочение, так и предлагаемые летописью мотивировки междоусобной борьбы трех Святославичей. Если в предании о неудачном сватовстве Владимира к полоцкой княжне Рогнеде (ПСРЛ, 1, стб. 75-76, 299-300; 2, стб. 63-64) еще угадывается его реальная подоплека — колебания Полоцка между соперничавшими Киевом Ярополка и Новгородом Владимира, то рассказ об убийстве древлянским князем Олегом Святославичем Люта, сына киевского воеводы Свенельда (ПСРЛ, 1, стб. 74; 2, стб. 62), носит все признаки позднейшей этиологической легенды, призванной объяснить кровавую схватку юных сыновей Святослава. Как понимать воздвижение кумиров князем Владимиром сразу же после захвата им Киева (ПСРЛ, 1, стб. 79; 2, стб. 67)? Насколько оправданны далеко идущие интерпретации этого летописного сообщения как попытки реформировать традиционные языческие культы и создать общерусский надплеменной пантеон во главе с «дружинным богом» Перуном (см., например: Рыбаков, 1993, с. 395-396; и мн. др.)? Или, если верно предположение о склонности Ярополка к христианству, речь должна идти просто о языческой реакции, на волне которой Владимир пришел к власти? Какие события стоят (и стоят ли вообще) за преданием об «испытании вер»? В какой мере основателен каталог военных походов Владимира, не говоря уже об отдельных содержащихся в нем датировках? Совершенной загадкой остаются языческие браки Владимира: мы не знаем, ни когда они заключались, ни с какими политическими обстоятельствами они были связаны (исключение составляет только история с Рогнедой). Все ли матери многочисленных сыновей Владимира были его женами или среди них были и наложницы князя? Летописные данные рассыпаются разрозненной мозаикой под критическим взглядом историка. Для преодоления этой мозаичности требуются не просто дополнительные источники, а такие, которые помогли бы обнаружить стержень, логическую ось событий, развернувшихся на Руси после гибели Святослава Игоревича.
Вышеприведенные рассуждения могут показаться бесцельными, если подобные источники не будут немедленно предъявлены. Попробуем сделать это.
* * *
В работах 1987 и 1994 гг. нами была обоснована гипотеза о военном и матримониальном союзе между киевским князем Ярополком Святославичем и германским императором Оттоном II во второй половине 70-х гг. X в. (Назаренко, 1987а, с. 38-89; он же, 1994а, с. 99-131). Это построение зиждется главным образом на данных генеалогического предания известного швабского рода Вельфов, которое было письменно зафиксировано уже в 1125/6 г. Родословие Вельфов, сообщая о браке (состоявшемся ок. 975/80 г.) одного из Вельфов, графа Рудольфа, с Итой, дочерью «знаменитейшего графа Куно из Энингена» (женою которого, в свою очередь, была будто бы дочь самого императора Оттона I), перечисляет и прочее потомство графа Куно, а в его числе — дочь, выданную за анонимного «короля Руси» («гех Rugorum») (Gen. Welf., 1881, р. 734; 1938, р. 76; Hist. Welf., 1869, р. 460; 1938, р. 12). Это известие благодаря Н. А. Баумгартену (Baumgarten, 1930, р. 165-168) попало в поле зрения отечественной науки, которая без обсуждения восприняла и его интерпретацию: в «короле Руси» «Генеалогии Вельфов» известный специалист по древнерусской генеалогии увидел киевского князя Владимира Святославича, а брак с дочерью графа Куно посчитал вторым христианским браком киевского князя после смерти в 1011/2 г. его первой супруги гречанки Анны (Королюк, 1964, с. 227; Пашуто, 1968, с. 122-123, 326, примеч. 17; с. 419, генеалогич. табл. 1, № 1/ΙΙΙ; Свердлов, 1972б, с. 290-291; и др.).
Однако такая идентификация резко противоречит внутренней хронологии источника (в которую Н. А. Баумгартен, впрочем, не вникал): брак сестры Иты с «королем Руси» оказывался недопустимо поздним. В западноевропейской историографии, современной Н. А. Баумгартену, комплекс сведений о графе Куно считался генеалогическим мифом; этой стороны дала исследователь также не знал и в
