Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

К такого рода целенаправленным измышлениям летописца XVI в. часто относят и весь ряд известий о контактах древнерусских князей с Римом, которые читаются, кроме интересующей нас статьи 6487 г., также под 6496, 6499, 6502, 6508-6509, 6599 и другими годами. Так, Μ. Н. Тихомиров (1962, с. 255) полагал, что все они могли быть вставками конца XV—начала XVI в., когда московский двор придавал большое значение своим сношениям с папами. «Вполне вероятным» считает подобное мнение и Б. М. Клосс (1980, с. 188), указывая на то, что именно так понимали дело при Иване IV, если верить Антонио Поссевино, — в предположении, разумеется, что и эти ранние известия в том числе имел в виду Иван Грозный, когда говорил послу папы Григория XIII «о союзе и дружбе своих предков с папой римским» (Поссевино, с. 198). По В. А. Водову, комплекс «римских» известий мог быть введен в летопись в качестве одного из подкреплений политической теории о Москве как Третьем Риме (сношения Руси с Первым Римом помимо Константинополя), сторонником которой историк считает митрополита Даниила (Vodoff, 1988, р. 57, 73). Автор, однако, не поясняет, каковы основания для причисления митрополита Даниила к приверженцам идеи «Москва — Третий Рим». Никаких сведений по этому поводу нет и в недавно вышедшем итоговом труде Н. В. Синицыной, если не считать предполагаемой принадлежности личному архиву митрополита Даниила протографа одного из сборников, содержащих известное послание старца Филофея псковскому великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю Мунехину (Синицына, 1998, с.149).

Между тем в науке давно высказывалась и прямо противоположная точка зрения, согласно которой сообщения о взаимоотношениях Киева и Рима при Ярополке и Владимире Святославичах были частью древнейшего летописания, но позднее оказались исключены антилатински настроенными печерскими летописцами (Пархоменко, 1913, с. 159; Рыбаков, 1963, с. 182-187).

Думается, обе стороны допускают в данном случае одну и ту же неявную методическую ошибку, априорно объединяя все «римские» известия «Никоновской летописи» в единую группу, якобы связанную общностью происхождения. Вряд ли это так.

Во-первых, именно в отношении известия о папских послах к Ярополку можно с определенностью утверждать, что оно вышло во всяком случае не из-под пера составителя «Никоновского свода», ибо аналогичный текст имеется среди маргиналий «Новгородской Хронографической летописи», которая была одним из источников «Никоновской» (ПСРЛ, 4, с. 50, примеч. п-п; Клосс, 1980, с. 118, 187; согласно любезному разъяснению Б. М. Клосса, записи на полях «Хронографической летописи» были сделаны в процессе сбора материалов для «Никоновского свода»). Во-вторых, среди «римских» известий есть и такие, достоверность которых не так легко подвергнуть сомнению. Обратимся, например, к сообщению под 6599 (1091/2) г.: «Того же лета приде Федор, грек митрополичь, от папы из Рима и принесе много мощей святых» (ПСРЛ, 9, с. 116). Оно выглядит вполне правдоподобно и никогда всерьез не ставилось под сомнение в историографии. В самом деле, на непосредственно предшествовавшие годы приходится по меньшей мере одно, а скорее всего, — два митрополичьих посольства в Италию: первое доставило послание киевского митрополита Иоанна II (до 1077/8—1089) антипапе Клименту III (1080—1100) (Павлов, 1878, с. 169-186; Oikonomos, 1868, р. 1-13; Понырко, 1992, с. 30-35; Подскальски, 1996, с. 285-290 [здесь литература вопроса]); с результатами второго связано введение на Руси ок. 1095 г. праздника 9 мая в честь перенесения мощей св. Николая Мирликийского в Бари в 1087 г. («Николы вешнего»), который (праздник) неизвестен греческой церкви и сопровождался появлением оригинального древнерусского сказания («Память перенесения мощии св. отца нашего Николы, архиепископа Мирьского, в Баръград»), выдающего в его авторе (или информанте автора) очевидца пребывания в Бари папы Урбана II (1088—1099) в сентябре 1089 г. (Шляпкин, 1881, с. 3-10). Датировка послания Иоанна II дискуссионна: 1084/5 или 1088/9 гг. (Приселков, 1913, с. 143-146; Leib, 1924, р. 19-26; Шайтан, 1927, с. 14-17; Понырко, 1992, с. 27). Если верна последняя, то не исключено, что Климента III и Урбана II посетило одно и то же посольство; но обоснованнее выглядит все же более ранняя дата (см. главу XI). Характерно, что и Б. М. Клосс в другом месте своего исследования относит известие о митрополичьем посольстве под 1091/2 г. к информации, вероятно, происходящей из материалов архива митрополии (Клосс, 1980, с. 183).

Столь же неоправданным представляется и категорический скепсис по поводу других уникальных сведений «Никоновской летописи» о международных связях Киева, высказанный в самой общей форме Б. М. Клоссом: «С той же целью (т. е. «для возвеличения международного престижа Русского государства». — А. Н.) введены в летопись сообщения о прибытии в Киев послов царей греческих, королей чешских, угорских, польских»; чтобы проиллюстрировать «произвол», с которым в летопись включались подобные известия, историк ссылается на статью 6500 (992/3 г.) «о приходе послов Андриха Чешского, тогда как последний занял престол лишь в 1012 г.» (Клосс, 1980, с. 188). Трудно подобрать пример более неудачный, так как он демонстрирует прямо противоположное тому, что утверждает автор. Да, действительно, чешский князь Олдржих (если его разуметь под летописным «Андрихом») занимал престол в 1012—1034 гг., но в этом недоразумении невозможно винить составителя «Никоновской летописи» или какого-нибудь иного позднего московского радетеля о «международном престиже Русского государства», поскольку в таком же заблуждении находился и автор «Повести временных лет», который включил сходный текст в статью 996/7 г.: «Владимир «бе живя с князи околними миром, с Болеславом Лядьскым, и с Стефаном Угрьскым, и с Андрихом Чешскым» (ПСРЛ, 1, стб. 126; 2, стб. 111). При всем том летописец XVI в. помещает свою вставку не под 6504 г., под которым упоминает об «Андрихе» и Болеславе Польском «Повесть временных лет», а почему-то под 6500 г.: «Приидоша послы к Володимеру от Болеслава Лятцкаго. Придоша послы от Андриха Чежскаго с любовию к Володимеру в Киев» (ПСРЛ, 9, с. 64). Почему? За ответом далеко ходить не надо. Именно в 992 г., после смерти 25 мая польского князя Мешка I и краткого междоусобия к власти приходит старший сын Мешка Болеслав I Храбрый (Thietm. IV, 58, р. 196, 198; Назаренко, 1993б, с. 134, 138-139). Восшествие на престол, как правило, сопровождалось обменом посольствами с соседними государями. Но дело не только в этом. К 993/4 мартовскому году «Повесть временных лет» относит «хорватскую войну» Владимира Святославича (ПСРЛ, 1, стб. 122; 2, стб. 106), т. е. боевые действия на русско-польском пограничье. Это говорит если не о прямом столкновении, то