Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

никоим образом не соответствуют ни политическим, ни церковным реалиям 1086 г., поэтому никак нельзя согласиться с теми, кто считал, что они (границы) очерчивают сферу политических претензий чешского князя, а затем короля Братислава II (1061—1092) и вышли из-под пера его брата, пражского епископа Яромира-Гебхарда (см. работы, перечисленные в обзоре: Łowmiański, 4, s. 483-484, przyp. 1494; здесь же, przyp. 1495, и критический разбор гипотезы). Если говорить только об интересующей нас восточной границе по Бугу и Стыри, то в оправдание ее появления в документе 1086 г. сторонники такой точки зрения пытались выдвинуть тот довод, что якобы именно этих рубежей достигали территориальные приобретения польского князя Болеслава II (1058—1079) на востоке в 1069 г. — цена за его помощь киевскому князю Изяславу Ярославичу (1054—1078, с перерывами) (ПСРЛ, 1, стб. 173-174; 2, стб. 162-163). Это, конечно же, не так. Ок. 1074 г. (датировки колеблются от 1069 до 1075 г.) Владимир Всеволодович Мономах по поручению Святослава и Всеволода Ярославичей ходил «на Сутеиску мира творит с ляхы», т. е. с Болеславом II (там же, 1, стб. 247). Из контекста ясно, что Сутейска была пограничным городом, и описание военных действий Давыда Игоревича на Волыни в 1090-е гг. позволяет уверенно локализовать ее, названную здесь рядом с Червеном, где-то на полпути от Перемышля к Владимиру (там же, 1, стб. 271; 2, стб. 246), а следовательно, — много западнее Буга. Коль скоро этот аргумент, таким образом, отпадает, то остается только отказаться от какого бы то ни было конкретного объяснения, приписав границу по Бугу и Стыри либо фантазии, либо неосведомленности епископа Гебхарда (Rhode, 1955, s. 78-81).

Вряд ли подобную вынужденную уклончивость можно признать удовлетворительным решением вопроса. Поэтому в настоящее время справедливо преобладает точка зрения, что Гебхард использовал актовые материалы X в. — вероятнее всего, как он и утверждает, учредительную грамоту Пражской (видимо, и Моравской) епископии, т. е. указанные границы соответствуют церковно-политической реальности ок. 973 г. (Buczek, 1939, s. 30-35; idem, 1959, s. 23-48; Łowmiański, 4, s. 486-488; Исаевич, 1972, с. 115-118; Labuda, 1988b, s. 125-151 — итоговая работа на обсуждаемую тему). Видеть в границах Пражской епархии, как они очерчены грамотой 1086 г., пределы предполагаемой Пражской миссийной митрополии времен епископа Адальберта-Войтеха (см. примеч. 3), нет сколько-нибудь серьезных оснований. Имя Войтеха, на авторитет которого в данном случае действительно ссылается Козьма, в самой грамоте 1086 г. не названо. Что касается соображения, будто Буг и Стырь не образуют никакого реального рубежа, так как текут параллельно друг другу (Королюк, 1964, с. 149-150; и др.), то на его несостоятельность мы уже указывали (Назаренко, 1994а, с. 114). Истоки Буга и Стыри находятся рядом — факт, известный средневековым писателям (например, Длугошу: Dlug. 1, р. 85-86; впрочем, Западный Буг здесь ошибочно назван Южным), как отмечал уже А. Белёвский (МРН, 1, р. 147, not. 9); думаем поэтому, что вряд ли соответствуют действительности и подозрения В. Д. Королюка (1964, с. 86), что «в Чехии имели довольно смутное представление об этом районе».

Итак, хотя Буг и Стырь в самом деле не могли обозначать линейного рубежа, они, тем не менее, обозначали вполне определенный точечный рубеж; именно он был в данном случае важен, поскольку коммуникационной осью здесь служил водораздел между бассейнами Бужско-Висленским, Днестровским и Припятско-Днепровским: через верховья Буга проникали в первый, через верховья Стыри — в последний. Характерно, что как раз в этой точке — у истоков Западного Буга и Стыри — сходятся племенные ареалы восточнославянских хорватов и волынян, насколько они выявляются по археологическим данным; западнее этого района названных древностей нет (Седов, 1982, с. 95, карта 11; с. 127, карта 18). Следовательно, перед нами еще и этнический рубеж. Западнее его, на сандомирско-червенских землях, по распространенному мнению, располагались уже западнославянские лендзяне, которых Константин Багрянородный включал в число данников Руси при Игоре и которые в 50—60-е гг. X в., после смерти Игоря, попали под власть пражского князя (подробнее о проблеме лендзян см. ниже).

Указанное противоречие между известием «Повести временных лет» о походе «к ляхом» и данными о чешской принадлежности Краковской земли и прилегающих к ней с востока территорий в историографии преодолевалось по-разному. Нет нужды разбирать всю гигантскую литературу вопроса в подробностях (см. достаточно детальные ее обзоры: Rhode, 1955, s. 23-56; Łowmiański, 5, s. 564, przyp. 1743). Отвлекаясь от сугубо конформистской точки зрения К. Потканьского и его последователей (см. примеч. 3), ограничимся тем, что выделим три принципиальные позиции. Первые две формально противоположны друг другу, но по сути близкородственны, так как представляют собой попытки выйти из положения, подвергнув сомнению данные либо Козьмы Пражского, либо «Повести временных лет». Стремясь, напротив, согласовать их, некоторые историки пошли по третьему пути — особой, не политической, а узко этнической, племенной, интерпретации летописного термина «ляхы». Рассмотрим эти три позиции по порядку.

С развернутой аргументацией в пользу первой из них выступил в работах 30—60-х гг. нашего века польский исследователь К. Бучек (Buczek, 1938, s. 203; idem, 1959, s. 43; idem, 1965, s. 132). Поскольку, по К. Бучку, во-первых, не только пражская грамота 1086 г., но и записка испанского еврея Ибрагима Ибн Якуба, посетившего Центральную Европу в 965/6 г. (Ibr. Ja’k., р. 50: «Страна Буислава [Болеслава II Чешского. — А. Н.] простирается в длину от города Праги до города Кракова»), недвусмысленно свидетельствуют о принадлежности Кракова Чехии по меньшей мере до 973 г., времени учреждения Пражской епископии, а во-вторых, «Повесть временных лет» под 981/2 г. говорит о Перемышле и Червене как польских городах, то приходится делать вывод, что последние оказались в руках польского князя Ме́шка I (ок. 969—992) между 973 и 981 гг. — вероятно, в результате расстройства польско-чешского союза после смерти в 977 г. первой жены Ме́шка чешки Добравки. Следовательно, сообщение древнерусской летописи следует предпочесть данным Козьмы Пражского, будто Краков был захвачен поляками только после смерти чешского князя Болеслава II (967—999), т. е. после 999 г. Такова вкратце точка зрения К. Бучка.

Оценивая ее, надо признать, что сведения первого чешского хрониста в данном случае действительно сбивчивы: относя утрату Кракова Чехией ко времени преемника Болеслава II, он при всем том приписывает захват Малой Польши Ме́шку I, умершему еще в 992 г. Поэтому давно раздавались голоса в пользу более ранней, чем то показано у Козьмы, датировки события. Чаще всего, однако, речь идет о 989/90, реже — о 987/8 г. (см. последний