Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

Но столь далеко автор не идет, а предполагает, что названия городов появились под пером редактора на месте племенных названий. В результате гипотетический прототип статьи 6489 г. приобретает вид: «Иде Володимер на хорваты (Перемышль. — А. Н.) и дулебы (Червенские города. — А. Н.)». В чем же причина ее последующей кардинальной правки, приведшей к появлению в ней имени «ляхов»? На этот главный для всей проблемы вопрос историк дает ответ, нам уже знакомый: под влиянием позднейших летописных сообщений под 1018 и 1031 гг.

Легко заметить, что методическим приемам Ст. Кучиньского и В. Д. Королюка в данном случае свойственна одна общая черта: господство общих соображений над конкретной, прежде всего текстологической (коль скоро речь идет о критике текста), аргументацией, переходящее порой в непозволительный произвол по отношению к этому тексту. С удивительным простодушием оба историка признавались, что ими руководило стремление покончить с «вредным мифом» об исконности русско-польской вражды. Найдется ли непредвзятый исследователь, который прямому свидетельству древнерусской летописи предпочел бы совершенно воздушные догадки о походе Владимира на Польшу в 1012 г. (о котором нет и намека в источниках), о переговорах Владимира с Ме́шком относительно совместных действий против печенегов, для чего, по мнению Ст. Кучиньского, киевский князь и совершил вояж от Днепра до Западного Буга (не проще ли было послать послов?), о невежественном летописце, который смешал события 981, 1012 и 1031 гг., перепутал Перемышль с волынским Перемилем, и т. п.?

Из конкретных соображений польского историка заслуживает внимания следующее: летописец говорит о походе «к ляхом», тогда как в сообщениях о военных походах обычно употребляется предлог «на»: Аскольд идет «на грекы», Олег — «на северяне» (ПСРЛ, 1, стб. 21, 24; 2, стб. 15, 17; присутствующее в Радзивиловском и Академическом списках «на ляхи» [там же, 1, стб. 81, примеч. 29; 39, с. 40], надо признать вторичным, возникшим из понятного стремления унифицировать не совсем типичное выражение) и далее постоянно; отсюда делается вывод, что военного похода Владимира в 981 г. якобы не было. Не отрицая в целом справедливости этого лингвистического наблюдения, укажем все-таки и на то, что подобное обычное словоупотребление знало и отнюдь не единичные исключения. Так, характерен контрпример из «Повести об ослеплении Василька Теребовльского», в которой хан Боняк и волынский князь Давыд Игоревич сначала идут «на угры» (речь идет о войне), а несколькими строками ниже — «к угром»; любопытно, что противник Давыда Ярослав Святополчич бежит при этом не «в ляхы» или «к ляхом», как следовало бы ожидать, а «на ляхы» (ПСРЛ, 1, стб. 270-271; 2, стб. 245-246). Есть и другие аналогичные случаи, из которых приведем только несколько выхваченных наугад: «Приде Володимер на Полотеск и уби Рогволода», — и тут же: «Приде Володимер Киеву (в Ипатьевском списке «к Киеву». — А. Н.) с вои многи» (там же, 1, стб. 76; 2, стб. 64); «Ярослав совокупи воя многы и приде Киеву» (в Радзивиловском и Академическом: «к Киеву») (там же, 1, стб. 149; 2, стб. 137); «Пошел бяше Мьстислав из Володимеря к Киеву ратью» (там же, 2, стб. 547). Ясно, что предлог «к» выражает всего лишь направление движения, но при том совсем необязательно только с мирными целями, как полагал Ст. Кучиньский. Отсюда следует, что отмеченная историком тонкость сама по себе еще отнюдь не достаточна для признания известия о военном походе Владимира неудачным позднейшим истолкованием гипотетической древней записи о мирном свидании Владимира с Ме́шком.

Переходя к реконструкции В. Д. Королюка, уместно отметить, что стилевой разнобой между статьей 6489 г. и известиями о других походах Владимира, который служит отправной точкой для исследователя, возник не в последнюю очередь после того, как сам В. Д. Королюк удалил из текста племенное название «ляхы», по его мнению, вторичное. Далее, если даже придавать этому разнобою особое значение, то все равно из него вовсе не следует, будто один тип оформления статей — древний, «правильный», а другой — «неправильный» и потому позднейший. Следует же отсюда, строго говоря, только то, что сравниваемые сообщения происходят из разных источников — а это, кстати говоря, вероятнее всего, так и есть: вспомним еще раз, что поход «к ляхом» не значится у Иакова Мниха. Наконец, допуская вслед за В. Д. Королюком, что целью редактора XI в., заменившего племенные названия на наименования городов, было максимально сблизить для неосведомленного читателя терминологию статей 981, 1018 и 1031 гг., позволительно спросить, почему же в таком случае этот предполагаемый редактор, тем не менее, предпочел вариант «Червен», а не «Червенские грады», как читается под 1018 и 1031 гг.? Это возражение уже было выдвинуто в свое время А. Поппэ (Poppe, 1958, s. 277-278). В. Д. Королюк отводил его под непонятным предлогом, что-де неизвестно, был ли термин «Червенские грады», употребительный в XI в., в ходу уже во второй половине X в. (Королюк, 1964, с. 95). Но ведь речь как раз и идет о терминологии, свойственной гипотетическому редактору XI в., которого постулировал сам В. Д. Королюк. Резюмируя, приходится констатировать, что неубедительность попыток глубокого вмешательства в текст летописи лишний раз убеждает в справедливости общего методического принципа: там, где текстолог видит себя вынужденным прибегать к правке, он обязан идти путем по возможности минимальных «хирургических» конъектур, а не смертельных для пациента ампутаций.

Осталось рассмотреть третий из упомянутых выше способов разрешить загадку «ляхов» в статье 6489 г. В наиболее развернутом и аргументированном виде он представлен в работах Г. Лябуды (Labuda, 1981, s. 11-19; idem, 1988с, s. 167-211). Известный польский медиевист исходит из того (думается, уже бесспорного) факта, что др.-русск. ляхъ, лядьскии отражают тот же этноним, который зафиксирован и памятниками IX–X вв. в формах Lendizi (в так называемом «Баварском географе» второй половины IX в.: Назаренко, 1993б, с. 13-14; см. также издание в главе II) и Λενζανηνοι / Λενζενίνοι у Константина Багрянородного (середина X в.) (Const. DAI, cap. 9.10, 37.44, 1969, p. 56, 168; 1989, p. 44-45, 156-157: греческий оригинал и русский перевод). Коль скоро этот этноним стал в древнерусском языке названием поляков в целом (в отличие от племенного названия польских полян, легшего в основу нем. Polen), то ясно, что его носители должны были селиться в районе русско-польского пограничья. В то же время Константин не только именует Λενζανηνοι (за которыми в современной науке закрепилось название