Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Подкреплением нашему тезису, что тема «цесарицы» Анны как «жены доброй», присутствовала уже в самом первоначальном предании об обращении Владимира, могут служить и осколки исторических сведений о реальной роли Анны в христианизации Руси. Прежде всего, это упоминание об Анне как советчице князя при издании «Устава Владимира о судах церковных»: «И аз, съгадав с своею княгинею с Анною ... дал есмь ты суды церквам, митрополиту и всем пискупиям по Русьскои земли» (ДКУ, с. 15, 18, 19, 21 [везде — гл. 5], и т. д.); это упоминание есть в подавляющем большинстве редакций «Устава» и потому может быть возведено к его архетипу (Щапов, 1972, с. 120). Свидетельство «Устава» тем более показательно, что он имел целью приспособление к древнерусской действительности основных тенденций византийского церковного права («греческого номакануна»: ДКУ, с. 15, 18, 19, 21 [везде — гл. 4], и др.) и был издан в связи с освящением в 996 г. киевской церкви Богоматери Десятинной, само строительство которой было, вероятно, тесно связано с личностью византийской царевны (Kämpfer, 1993, s. 101-110). Об участии Анны в храмоздательной деятельности на Руси сообщает хорошо осведомленный современный событиям сирийский хронист Яхъя Антиохийский («... она построила многие церкви в стране русов»: Розен, 1883, с. 24 втор. пагин.; Kawerau, 1967, s. 18). Думаем, что след представления об Анне как «жене доброй» можно видеть и в словах, обращенных императорами Василием II и Константином VIII к своей сестре, отказывающейся ехать на чужбину: «Еда како обратить Бог тобою Рускую землю в покаянье...» (ПСРЛ, 1, стб. 110; в списках группы Ипатьевского слова «тобою» нет).
Таким образом, нам представляется, что А. А. Шахматов (1908в, с. 136) был неправ, считая сюжет о языческих женах и наложницах Владимира неотъемлемой частью именно «Корсунской легенды», а рассуждение о «добрых» и «злых женах» — «явно пристегнутым позже». Коль скоро восстанавливаемая нами древнейшая «киевская» традиция о крещении св. Владимира включала в себя противопоставление Владимира-язычника и Владимира-христианина, то логично было бы думать, что образ Владимира-язычника не ограничивался чертами блудника и женолюбца, а соединял их с чертами ревнителя языческой веры и, соответственно, — гонителя христиан, которые так выпукло обрисованы в «Повести временных лет»; эпизоды с воздвижением кумиров и мученичеством двух варягов-христиан производят впечатление вполне архаичных — во всяком случае, они хорошо вписываются в исторический контекст борьбы Владимира с Ярополком (ПСРЛ, 1, стб. 79, 82-83; 2, стб. 67, 69-70). Наличие этих элементов в соединении с мотивом слепоты, предшествующей крещению, наводит на мысль, что в древнейшей традиции обращение Владимира было так или иначе уподоблено обращению преследовавшего христиан Савла, будущего апостола Павла: после видения Господа по пути в Дамаск Савл слепнет, прозревает через три дня, когда Анания возлагает на него руки, а затем принимает крещение (Деян. 9, 3-19; эта мысль эпизодически уже высказывалась в науке: Müller L., 1959, s. 59; Подскальски, 1996, с. 205; Сендерович, 1996, с. 309-312). Укажем и на многозначительную деталь: во время видения Христа Савлу спутники последнего, никого не видя, стоят в оцепенении; в тексте «Вульгаты» здесь употреблено слово stupefacti — то же, что и в рассказе Петра Дамиани в отношении дружинников Владимира (stupor, «sine sensu et motu stupefactos»). Интересно, что кое-какие следы этого предполагаемого древнего сравнения св. Владимира с апостолом Павлом сохранились в русских источниках. Добавлению «Густынской летописи» к рассказу о крещении Владимира в Корсуне («...и егда возложи на нь руце епископ, абие прозре, якоже некогда Павел апостол»: ПСРЛ, 2, 1-е изд., с. 256), возможно, и не следует придавать особого значения, но вот в тропаре службы св. Владимиру читаем: «И обрете безценный бисер Христа, избравшаго тя, яко втораго Павла, отрясшаго слепоту во святей купели, душевную вкупе и телесную» (Серегина, 1994, с. 306). Аналогичное уподобление св. Владимира апостолу Павлу есть и в одной из стихир службы: «... и цесарствует Христос Бог, обретев его яко Паула преже и поставив князя вернаго на земле своеи» (праздничная минея рубежа XIII–XIV вв.: РНБ, Соф. 382, л. 67; Св. каталог, с. 354, №454; Славнитский, 1888, с. 226; Серегина, 1994, с. 70; исследовательница напрасно проводит параллель с похвалой Владимиру у Илариона: в последней сравнения со св. Павлом нет), и дважды в ирмосе третьей песни: «Иже Паула просветомь избраньствомь сподоби и Василия вкупе отьца рускаго очьныи недуг отерл ecu, милостиве, Твоим крещениемь...», «...Володимир князь честьныи, апостола Паула ревнитель» (Славнитский, 1888, с. 227-228), а также в редкой южнославянской похвале св. Владимиру (Ангелов, 1, с. 198; Подскальски, 1996, с. 380, примеч. 1077). Отзвук агиографической параллели «Владимир — Павел», как представляется, можно обнаружить и в уподоблении крестителя Руси св. Евстафию Плакиде — добродетельному язычнику, который был обращен в результате явления ему во время охоты Спасителя в виде оленя.
В уже цитированном выше месте «Чтения о свв. мучениках Борисе и Глебе» преп. Нестора, где речь шла о праведной жизни Владимира еще до крещения, читаем далее: «Сему (Владимиру. — А. Н.) Бог спону некаку створи быти ему христьяну, яко же древле Плакиде. Бе же Плакида мужь праведен и милостив, елин же верою, яко же в житии его пишется. Нъ егда виде, явльшомуся ему, Господа нашего Исуса Христа, тъгда поклонися ему, глаголя: “Господи, кто еси и что велиши рабу твоему?” Господь же к нему: “Исус Христос, Его же ты, не ведыи, чтеши. Нъ идыи, крьстися”. Он же ту абие поим жену свою и детища своя и крьстися во имя Отца и Сына и Святаго Духа, и наречено имя ему бысть Еустафей. Тако же и сему Владимеру явление Божие быти ему крьстьяну створи же. Наречено бысть имя ему Василей» (Абрамович, 1916, с. 4). У Нестора нет прямой апелляции к истории обращения св. апостола Павла, но зато ее находим в самом «Сказании о Евстафии Плакиде», которое цитирует агиограф («яко в житии его пишется»). Догнав оленя, Плакида размышляет, как «уловить» его,
