Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

а Владимир — в далеком Новгороде; оба младших брата находятся в ссоре со старшим; «ближний» Олег гибнет в схватке с Ярополком (ПСРЛ, 1, стб. 74-75; 2, стб. 62-63). Таким образом, «дальний» брат у Петра Дамиани без труда отождествляется с Владимиром Святославичем, а приведенное в единственной и не вполне исправной рукописи записки Виберта имя «короля», к которому отправился проповедовать Бруно-Бонифаций, — Nethimer путем достаточно прозрачной конъектуры (N- как «зеркально» прочтенное Vl-) «дешифруется» как имя Владимира — Vlethimer. И вот что замечательно: крещение Владимира у Петра Дамиани происходит вследствие избавления от слепоты и остолбенения, которые охватили князя в результате отвержения им проповеди миссионера: «Однако тут же сам он ослеп, и его со всеми бывшими там охватил такой столбняк, что никто не мог ни говорить, ни слышать, ни совершать какое-либо человеческое действие, а все стояли, застыв неподвижно, будто каменные» («Statim vero et ipse cecatus est et tantum eum cum omnibus qui adstabant stupor oppressit, ut nec loqui nec sentire nec aliquid humanitatis officium agere aliquatenus potuissent, sed cuncti velut lapides rigidi et inmobiles permanerent»: Vita Romual., cap. 27, p. 60); отметим важную деталь: слепота охватывает только Владимира. Как видно из сравнения рассказов Петра Дамиани, Адемара и Виберта, эпизод с крещением Владимира был подключен к истории о трех братьях, правивших на Руси, уже после того как она стала известна в Западной Европе благодаря немецким миссионерам, побывавшим при дворе Ярополка Святославича, и стало быть, хронологически действительно вполне может отражать какие-то черты предания об обращении Владимира. В контексте занимающей нас темы это свидетельство автора, писавшего всего лишь через десять-пятнадцать лет после смерти Владимира и на полтора-два десятилетия раньше Илариона, приобретает особое значение вследствие того, что мотив слепоты присущ и древнерусским источникам о крещении Владимира. Тем самым, древнерусские тексты свидетельствуют о неслучайности этого мотива у Петра Дамиани, а рассказ последнего гарантирует, в свою очередь, его (мотива) древность.

Согласно «Повести временных лет», перед крещением «разболеся Володимер очима и не видяше ничтоже» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 96); аналогичное сообщение находится в «Проложном житии» («впал бяше Володимир в недуг обема очима»: Голубинский, I/1, с. 246; Серебрянский, 1915, прилож., с. 15), краткой редакции жития — так называемом «Обычном житии» («И в то время разболеся Владимир обема очима»: Соболевский, 1888, с. 26), «Слове о том, како крестися Володимир, возмя Корсунь» («По Божию же строю, в то время разболеся Володимер очима, и не видяше ничтоже, и тужаше велми»: Никольский Н. К., 1907, с. 13, прав. стб.) и только пространная редакция «Жития св. Владимира» говорит более неопределенно о какой-то болезни («язве»): «А Володимир разболеся», — и после крещения: «... и абие цел бе от язвы» (Макарий [Булгаков], 1995, с. 531; Голубинский, I/1, с. 228; Зимин, 1963, с. 73), что, кстати говоря, ввиду древности мотива слепоты лишний раз указывает на вторичность «Жития» по отношению к летописной повести (Соболевский, 1888, с. 10; Никольский Н. К., 1902, с. 100-101; Шахматов, 1908б, с. 10-11), вопреки митр. Макарию (Булгакову) (1849, с. 313-314) и Е. Е. Голубинскому (I/1, с. 133-138, 228, примеч. 3). В летописной повести, а также «Проложном» и «Обычном» житиях, слепота, внезапно овладевшая князем, выступает одной из побудительных причин его крещения (вспомним уже процитированные нами выше слова «цесарицы» Анны, обращенные к Владимиру: «Аще хощеши избыти болезни сея, то вскоре крестися»), но выглядит она совершенно искусственной и сюжетно излишней. Владимир решает принять крещение и направляется с этой целью в Корсунь, там подтверждает свое намерение в ответ на требование византийских императоров Василия II и Константина VIII (это условие женитьбы на их сестре) — и вот здесь-то, после сугубо выраженного намерения креститься, его вдруг и постигает слепота. В составе «Корсунской легенды» мотив слепоты явно чужероден (на это справедливо указал Л. Мюллер: Müller L., 1959, s. 49, 59-60, Anm. 36), что ощущалось и позднейшими ее редакторами. Так, составитель пространного «Жития», оставив чудо исцеления, упразднил желание «избыть» слепоту из числа причин крещения: приведенные слова Анны и ответ Владимира («Да аще се истина будеть, то по истине велик Бог християнеск») в «Житии» опущены. В «Житии Владимира особого состава», напротив, добавлена мотивировка — Владимир ради сохранения логики повествования представлен даже шатким в вере, более того — чуть ли не ренегатом: по прибытии Анны «Владимер хотя безверие сотворить, за неверие в мале чясе нападе на него слепота и струпие велицыи ...» (Шахматов, 1908б, с. 47); историк едва ли прав, усматривая в этой внешней логичности действия признак первичности житийного текста по сравнению с летописным и возводя ее и риторическое нагнетание силы недуга (струпие) к древнейшей редакции «Корсунской легенды» XI в. (там же, с. 94, 114). В поздней (XVII в.) «Густынской летописи» та же мотивировка оформлена иначе: «Владымер возболе очима и ослепе, и начат смущатися, еда како бози разгневашася, яко хощу их оставити веру и креститися; и тогда посла к нему царевна» и далее по «Повести временных лет» (ПСРЛ, 2, 1-е изд., с. 256).

Итак, мотив слепоты в связи с крещением Владимира, очевидно, не был органической частью «Корсунской легенды», а попал в нее из другой, более древней, житийной традиции о св. Владимире. Было бы странно думать, что при жизни Владимира или в первые годы после его смерти уже существовал тот разнобой в древнерусских преданиях о его крещении, на который сетует летописец, предпочитающий «Корсунскую легенду»: «Се же не сведуще право, глаголють, яко крестился есть Кыеве, инии же реша Василеве, друзии же инако сказающе» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 97). Следовательно, мотив слепоты, вероятнее всего, надо отнести к той первоначальной традиции, которая отразилась в «Хронике» Титмара, а из этого, в свою очередь, вытекает, что Титмар прав, относя взятие Корсуня ко времени после крещения Владимира, и неправ, приписывая Анне инициативу этого крещения. В силу выявленного А. А. Шахматовым контаминированного характера летописной повести, в предположении, что «Корсунская легенда» в ее сохранившемся виде включает элементы какой-то другой традиции, нет ничего неожиданного. Но ведь в рамках традиции о крещении в Киеве в результате «речи философа» мотиву слепоты также не видно места. Впрочем, это и неудивительно, поскольку чисто литературное происхождение «Речи философа» (о ее возможном происхождении см.: Шахматов, 1905, с. 63-74; он же, 1908в, с. 152-154; Лихачев Д. С., 1947, с. 72-75; он же, 1996, с. 454-455; мысль А. А. Шахматова, что «Речь» в своей основе — произведение