Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Возвращение Ме́шка на родину, безусловно, имело внутриполитический аспект, будучи связано, в частности, с вопросом о престолонаследии: собственному сыну Владислава-Германа Болеславу (будущему Болеславу III Кривоустому), родившемуся после долгих лет ожидания, шел тогда всего первый год (если полагаться на дату рождения Болеслава, сообщаемую Козьмой Пражским — 25 декабря 1085 г.: Cosm. II, 26, р. 133); другой его сын (от наложницы) Збигнев находился на воспитании (фактически — в заключении) в Германии и вернулся на родину силой лишь в 90-е гг. (Gall. II, 4, р. 68-71); надеяться на дальнейшее потомство Владиславу не приходилось, так как мать Болеслава III умерла в родах, сам же Владислав, по замечанию Анонима Галла, «был слабого здоровья и имел больные ноги» (ibid., II, 1, р. 63). Надо думать, именно это подразумевал хронист, когда мельком и как бы не договаривая заметил, что Владислав вернул племянника «из-за неблагоприятных предзнаменований» (ibid., I, 29, р. 55: «sinistro alite»).
И все-таки уже одна поспешность этого шага польского князя заставляет подозревать у него какие-то внешнеполитические мотивы. В самом деле, Владислав-Герман несколько лет дожидался рождения наследника от Юдиты и, наконец, дождавшись, вдруг резко изменил отношение к племяннику, которое теперь, казалось бы, должно было бы стать, напротив, более жестким. Очевидно, произошло что-то экстраординарное, побудившее польского князя резко изменить прежний курс.
Нельзя не заметить, что возвращение Ме́шка произошло вскоре после известного синода, который Генрих IV собрал в Майнце в апреле-мае 1085 г. (Meyer von Knonau, 4, s. 21-25, 547-550; Hauck A., 3, s. 844-846; датировка синода 1086 г. в «Хронике» Козьмы Пражского [Cosm. II, 37, р. 134] ошибочна: Spangenberg, 1899, s. 382-396). Главной его целью было смещение немецких епископов, сторонников папы Григория VII. Но, кроме того, в Майнце произошло еще одно знаменательное событие: безотказный союзник императора чешский князь Вратислав II был провозглашен королем «Чехии и Польши» (Cosm., II, 37, р. 135: «...ducem Boemorum Wratizlaum tam Boemie quam Polonie prefecit»); в июне следующего 1086 г. он вместе со своей женой-полькой, сестрой Владислава-Германа, был коронован в Праге трирским архиепископом Эгильбертом «под троекратный возглас духовенства и всей знати: Да живет, благоденствует и побеждает Вратислав, король чешский и польский (в обоих случаях курсив наш. — А. Н.), великий миротворец, Богом венчанный» («...clericis et universis satrapis ter acclamantibus: Wratizlao regi quam Boemico tam Polonico, magnifico et pacifico, a Deo coronato, vita, salus et victoria»: ibid., II, 38, p. 140-141). Источники не дают возможности понять в точности, что скрывалось за этим упоминанием Польши в новом титуле чешского короля — вряд ли только еще одно подтверждение сюзеренитета Праги над Силезией, за владение которой Польша была обязана с 1054 г. выплачивать Чехии ежегодную дань (ibid., II, 13, р. 101). Ведь на том же синоде по ходатайству пражского епископа Яромира-Гебхарда обсуждался вопрос о подтверждении границ Пражской епархии 970-х гг., которые включали и Малую Польшу с Краковом; императорская грамота по этому поводу была готова к подписанию в апреле 1086 г. во время пребывания Генриха IV в Регенсбурге, но по неизвестным причинам, вероятно, чисто политического свойства так и не прошла удостоверительной процедуры (ibid., II, 37, р. 138; DD Heinr. IV, №390; сомнения в подлинности документа убедительно опровергнуты: Beumann—Schlesinger, 1961, s. 395-407; Krzemeńska—Třeštik, 1960, s. 79-88; о грамоте 1086 г. см. также в главе VII). Все это, конечно же, не могло не обеспокоить Владислава-Германа. Еще одним стимулом к действию для польского князя стало, как видно, известие о посольстве Всеволода Ярославича к Генриху IV с предложением матримониального союза, которое (если верна наша гипотеза о связи этого союза с выступлением Ярополка Изяславича) должно было прибыть в Германию некоторое время спустя после майнцского синода. Думать так заставляет уточненная датировка одного древнерусского памятника — послания киевского митрополита Иоанна II (до 1077/8—1089) к антипапе Клименту III (1080—1100), ставленнику Генриха IV в его непримиримой борьбе с папой Григорием VII.
Послание известно науке давно, причем и в оригинальной греческой, и в переводной древнерусской версиях. Как можно понять из его содержания, оно явилось ответом на несохранившееся обращение Климента III по вопросу о восстановлении церковного единства, доставленное в Киев неким епископом, специальным посланником папы (Павлов, 1878, с. 169-186 [греческий и древнерусский тексты]; Понырко, 1992, с. 30-35 — только древнерусский текст, но по максимальному числу списков). Само послание никак не датировано, но в науке чаще всего постулируется датировка 1089 г. — последним годом святительства Иоанна II (см., например: Leib, 1924, р. 22-23, 32; Шайтан, 1927, с. 16; Bloch, 1931, s. 205; и др.). Причина тому — понятное и вполне резонное желание связать послание с русской политикой Генриха IV: ведь именно в 1089 г. германский император женился на Евпраксии Всеволодовне. Более того, к тому же году относятся и другие попытки Климента III подорвать контакты своего соперника папы Урбана II (1088—1099), преемника Григория VII, с византийским императором Алексеем I Комнином (1081—1118), завязав собственные сношения с восточной церковью (имеется в виду прежде всего послание Климента к митрополиту Реджо в Калабрии: Holtzmann W., 1924/25, s. 177-182; idem, 1928, s. 38-67; здесь, s. 59 ff., и издание послания). Вот почему более ранняя датировка послания к Иоанну II, предложенная в свое время М. Д. Приселковым (1913, с. 147) — правда, слишком неопределенно (ближе к началу понтификата Климента) и без особой аргументации, — не нашла особого отклика в науке. Однако в результате исследований последних десятилетий обнаружились обстоятельства, заставляющие пересмотреть эту господствующую точку зрения.
В
